Джаспер Ффорде 
Апокалипсис Нонетот, или Первый среди сиквелов

Четверг Нонетот – 5

«Апокалипсис Нонетот, или Первый среди сиквелов»: Эксмо, Домино; Москва, СПб; 2011
ISBN 978-5-699-51021-4
Аннотация

Литтектив Четверг Нонетот давно отошла от дел. Некогда одна из ключевых фигур в беллетриции Книгомирья, теперь она полностью сосредоточилась на своих обязанностях жены и матери. Во всяком случае, так кажется ее мужу…
И напрасно кажется! В действительности Четверг трудится так же упорно, как прежде, ведь мир, в котором она живет, снова находится на грани катастрофы. Национальный Запас глупости достиг опасных пределов, и, чтобы справиться с этой проблемой, кое-кто предлагает довести ситуацию до полного абсурда. Хроностража явно заигралась с путешествиями во времени, а теперь с ужасом ждет неминуемого Конца Времен. И только пятнадцатилетнему сыну Четверг под силу повернуть события в благоприятное русло — не без помощи мамы, разумеется! При этом Четверг вынуждена работать в адских условиях, поскольку ее двойник из Книгомирья Четверг-1–4 твердо вознамерилась отомстить за бесцельно прожитые годы…

Джаспер Ффорде
Апокалипсис Нонетот, или Первый среди сиквелов

Крессиде, лучшей сестре в мире

Я пинком распахнула дверь, сбив Дэнверклон. Та на мгновение зависла в воздухе, но тут ее накрыла большая волна, и она оказалась позади быстро движущегося такси. 

Содержание

Примечания автора
Глава 1. Завтрак
Глава 2. Мама, Полли и Майкрофт
Глава 3. «Ковры Акме»
Глава 4. Беллетриция
Глава 5. Учебный день
Глава 6. Великая библиотека и Совет жанров
Глава 7. Зонд в «Пиноккио»
Глава 8. Джулиан Стразз
Глава 9. Смыслонакопитель
Глава 10. Кладезь Погибших Сюжетов
Глава 11. Ремонт
Глава 12. Детки
Глава 13. Ложный критерий Льюиса
Глава 14. Хроностража
Глава 15. Снова дома
Глава 16. Сыр
Глава 17. Еще один завтрак
Глава 18. Аорнида Аид
Глава 19. Корпорация «Голиаф»
Глава 20. «Остин-ровер»
Глава 21. Холмс
Глава 22. Нонетот
Глава 23. Фортепианная проблема
Глава 24. Политуправление
Глава 25. «Парагон»
Глава 26. Четверг Нонетот
Глава 27. Запертая По Ту Сторону
Глава 28. Скромное обаяние Той Стороны
Глава 29. Век расшатался
Глава 30. Теперь зима
Глава 31. Как потратить Запас глупости
Глава 32. «Остин-ровер» отправляется в путь
Глава 33. Совершенно другое место
Глава 34. Спасение/Плен
Глава 35. Пчелы, пчелы
Глава 36. Сенатор Жлобсворт
Глава 37. Великое фиаско Сэмюэла Пеписа
Глава 38. Конец Времен
Глава 39. Женщина по имени Четверг Нонетот
Благодарности

Год 2002-й.
Прошло четырнадцать лет с тех пор, как Четверг чуть не умерла в финале Суперкольца-88, и жизнь начинает возвращаться в нормальное русло…

Примечания автора

Книга снабжена Специальными приложениями, включающими: создание словоментария, вырезанные сцены, альтернативные окончания и многое другое.

Для получения всех этих бесплатных бонусных приложений обращайтесь на www.jasperfforde.com/features.html и следуйте инструкциям.

Глава 1
Завтрак

Суиндон образца 2002 года радовал глаз. Оживленный деловой центр вкупе с великолепной инфраструктурой и тихими зелеными пригородами делал город почти таким же популярным местом, как и любое другое в стране. У нас имелся собственный крокетный стадион на 40 000 мест, свежеотстроенный собор Святого Звлкикса, концертный зал, два местных телеканала и единственная радиостанция в Англии, посвященная исключительно музыке марьячи. Центральное положение в Южной Англии также делало нас узловым пунктом скоростных перевозок из переоборудованного транспортного узла Клэри-Ламар. Неудивительно, что мы называли Суиндон «Жемчужиной М4».

В то утро первой полосой «Совы» снова завладел опасно высокий уровень Запаса глупости. Причина кризиса была очевидна: премьер-министр Редмонд Почтаар и его правящая Партия здравого смысла исполняли свои обязанности с безрассудной ответственностью, граничащей с вдохновенной прозорливостью. Вместо того чтобы дрейфовать от кризиса к кризису и баюкать народ устойчивым потоком предсказуемых законодательных актов и обеспечивающих броские заголовки в прессе, но вполне бессмысленных инициатив, они решительно строили плот из обдуманных долгосрочных планов, замешанных на единстве, честности и взаимной терпимости. Это положение дел оплакивал мистер Альфредо Траффиконе, лидер оппозиционной партии «Носповетру», мечтавший вернуть страну на более безопасную почву невежественной глупости.
— Как они ухитрились настолько все запустить? — вопросил, входя в кухню, Лондэн, только что спровадивший дочерей в школу.
Естественно, они ходили туда сами: тринадцатилетняя Вторник очень гордилась возложенной на нее ответственностью за Дженни, которой сравнялось десять.
— Ты о чем? — отозвалась я.
При этом голова моя была забита другими делами, и в первую очередь неприятной перспективой того, что хохолок у Пиквик может не отрасти вовсе и бедняжке придется провести остаток жизни в образе полуфабрикатной курицы из «Теско».
— О Запасе глупости, — пояснил Лондэн, усаживаясь за кухонный стол. — Я целиком и полностью за ответственное правительство, но при подобных темпах накопления глупости рано или поздно непременно возникнут проблемы. Даже действуя разумно, правительство проявляет себя сборищем идиотов.
— В этой стране множество идиотов, — рассеянно откликнулась я, — и они не меньше других заслуживают представительства в парламенте.
Но Лондэн был прав. В отличие от предыдущих правительств, искусно пополнявших запасы нашей коллективной глупости круглый год, нынешняя администрация решила собрать ее всю, а затем разом спустить на нечто невероятно дурацкое, утверждая, что один крупный маразм раз в десять лет менее разрушителен, нежели еженедельная доза мелких политических глупостей. Сложность заключалась в том, что прибавка глупости достигла невероятного уровня, превысив даже отметку «монументальная тупость». Только грубая ошибка колоссальных масштабов могла устранить прибавку, и характер этого парализующего мозг акта идиотизма являлся предметом изрядных споров в прессе.
— Здесь говорится, — муж перешел в режим проповеди, поправляя очки и постукивая указательным пальцем по газете, — что даже правительство вынуждено признать: Запас глупости представляет собой гораздо, гораздо бо льшую проблему, чем казалось поначалу.
Я приложила недовязанный полосатый дронточехол к розовому пупырчатому тельцу Пиквик, чтобы сверить размер, и она надулась в надежде выглядеть более внушительно, но без толку. Затем она возмущенно заплокала — единственный звук, какой когда-либо издавало это существо.
— Как думаешь, может, связать ей еще и праздничный? Ну, знаешь, такой черный, с открытым плечом и в блестках?
— Но, — продолжал Лондэн с пеной у рта, — премьер-министр облил презрением предложение Траффиконе сбагрить невостребованную глупость в страны третьего мира, которые будут только счастливы забрать ее в обмен на несколько мешков бабла и «мерседес»-другой.
— Он прав, — вздохнула я в ответ. — Экспорт идиотизма — грязное дело. Глупость — наша собственная проблема, и разбираться с ней надо по принципу индивидуального «отпечатка тупости». А захоронение определенно ничего не даст.
Я имела в виду катастрофу в Корнуолле, где в шестидесятых закопали сорок тысяч тонн полоумия, и всего двадцать лет спустя оно просочилось на поверхность, в результате чего тамошние жители начали делать необъяснимо глупые вещи, как то пользоваться электросбивалкой в ванне или расчесывать волосы на прямой пробор.
— А что, если, — задумчиво продолжал Лондэн, — все тридцать миллионов обитателей Британских островов в одночасье поведутся на электронное письмо-удочку из серии «сообщите ваши банковские реквизиты», или, не знаю, провалятся в люк, или еще что-нибудь?
— Во Франции уже ставили массовый эксперимент «впилиться в столб», ради смягчения La Dette Idiote, — напомнила я, — но серьезность, с какой этот план был осуществлен, сделала его де-факто разумным, так что в итоге пострадали только гордые галльские лбы.
Лондэн глотнул кофе, развернул газету и, пробежав глазами оставшуюся часть передовицы, рассеянно заметил:
— Я воспользовался твоей идеей и на прошлой неделе послал издателю несколько набросков для книг о самопомощи.
— И кому предположительно ты будешь помогать?
— Ну… себе и, наверное, другим — разве не так это должно работать? По-моему, все предельно ясно. Как тебе такой заголовок: «Мужчины с Земли, женщины с Земли — просто смиритесь с этим»?
Он взглянул на меня и улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. Я любила его не только за красивое колено, высокий рост и умение меня рассмешить, но еще и потому, что мы были двумя половинками одного целого и ни один из нас не представлял себе жизни без другого. Жаль, не могу описать это лучше, но я не поэт. В частной жизни Лондэн был мужем и отцом троих расчудесных детей, но по профессии он был писателем. К сожалению, полоса неудач после полученной в 1988 году литературной премии «Армитидж Шанкс» за «Скверный диван» сделала его отношения с издателем немного натянутыми. Настолько натянутыми, что предложения свелись к написанию заведомо коммерческой документальной классики типа «Книжечка о хорошеньких домашних зверьках, которых очень хочется обнять» и «Самые ужасные детские высказывания». Когда он не работал над этим, то присматривал за нашими детьми и пытался оживить свою карьеру по-настоящему сильным романом — магнум опус. Это было нелегко, но он это любил, а я любила его, так что жили мы на мое жалованье, которое размерами напоминало мозг Пиквик, только поменьше и без надежды на увеличение.
— Это тебе, — сказал Лондэн и запустил по столу сверточек из розовой бумаги.
— Любимый, — я по-настоящему разозлилась и в то же время по-настоящему обрадовалась, — я не праздную день рождения.
— Знаю, — отозвался он, не поднимая головы от газеты, — так что тебе просто придется выполнить мой каприз.
Я развернула бумагу и обнаружила маленький серебряный медальон на цепочке. Я не фанат драгоценностей, но фанат Лондэна, поэтому подержала волосы, пока он застегивал замочек, затем поблагодарила и поцеловала его. Он чмокнул меня в ответ и, зная о моем отвращении к дням рождения, полностью закрыл эту тему.
— Пятница встал?
— В это время?
Пятница, следует заметить, старший из трех наших детей и единственный мальчик. К тому моменту ему исполнилось шестнадцать, и вместо того, чтобы готовиться к успешной карьере в элитном подразделении Временно й промышленности, известном как Хроностража, он представлял собой образец вялого подростка — бурчащего, шумно вздыхающего в ответ на малейшую просьбу, валяющегося в койке до полудня, а потом слоняющегося по дому в полубессознательном состоянии, каковое сделало бы честь профессиональному зомби. Мы могли бы и не знать, что он живет в доме, если бы не грязные миски из-под хлопьев, загадочным образом возникающие на отдаленных подступах к кухонной раковине, приглушенное уханье хеви-метал из его спальни, благодаря которому, по мнению Лондэна, слизняки обходили наш сад стороной, и последовательно возникавшие на пороге столь же апатичные горемыки, бормотавшие: «Пятница дома?» — на что я, не в силах удержаться, отвечала: «Можно только догадываться».
— Когда ему снова в школу? — спросил Лондэн, который управлялся с подавляющей частью повседневных родительских обязанностей, но, как многие мужчины, с трудом запоминал конкретные даты.
— В следующий понедельник, — ответила я и пошла забрать почту, только что выпавшую из щели в двери. — Исключение из школы — это меньшее, что он заслуживал. Хорошо, что полиция не вмешалась.
— Он всего-то швырнул кепку Барни Плотца в грязную лужу, — задумчиво произнес Лондэн, — а потом наступил на нее.
— Да, но кепка в тот момент находилась у Барни Плотца на голове, — напомнила я, подумав при этом, что неплохо бы вывалять в грязной луже всю семейку Плотц. — Пятнице не следовало так поступать. Насилие никогда ничего не решает.
Лондэн вскинул бровь и взглянул на меня.
— Ладно, — кивнула я, — иногда решает, но не для него. По крайней мере, пока.
— Интересно, — оживился Лондэн, — а нельзя ли израсходовать излишки глупости, подбив всех подростков страны на грандиозный кутеж, где они смогут выплеснуть всю свою дурь?
— У нас излишки глупости, а не стереотипной тупости, — ответила я, выбирая наобум конверт и разглядывая марку.
Я по-прежнему получала ежедневно как минимум полдюжины писем от фанатов, даже при том что, согласно рейтингу Отдела по содействию развлечениям, течение времени милосердно сократило мою популярность до уровня Z-4. Подобные мне персонажи появляются в заметках типа «А что случилось с N?» и заслуживают отдельной колонки только в том случае, если попадают в тюрьму, разводятся, ложатся в клинику или (если редактору по-настоящему повезет) все это разом — либо же в какой-нибудь отдаленной связи с мисс Корби Старлеткой или какой-то другой очередной знаменитостью дня.
Фанатская почта состояла в основном из писем закоренелых поклонников, которых, к их чести сказать, рейтинг не волновал. Обычно они задавали невразумительные вопросы о публикациях моих многочисленных приключений, или рассуждали о том, насколько дерьмовый вышел фильм, или спрашивали, почему я оставила профессиональный крокет. Но по большей части писали поклонники «Джен Эйр», жаждавшие узнать, как могла миссис Фэйрфакс оказаться убийцей-ниндзя, действительно ли мне пришлось стрелять в Берту Рочестер и правда ли, что я спала с Эдвардом Рочестером, — три самых упорных и далеких от действительности слуха, окружавших небезупречную в плане фактов первую книгу о моих приключениях «Дело Джен, или Эйра немилосердия».
— Что там? — ухмыльнулся Лондэн. — Кому-то не терпится выяснить, будет ли Лола Вавум играть тебя в следующем фильме про Четверг?
— Больше никакого кино. Особенно после провала первого фильма. Нет, это от Всемирной федерации крокета. Они хотят, чтобы я вела презентацию видеофильма, озаглавленного «Пятьдесят величайших спортивных моментов в истории крокета».
— Твой пятидесятиярдовый на Суперкольце входит в первую десятку?
Я пробежала глазами список.
— Я у них на двадцать шестом месте.
— Пошли их на фиг.
— Они заплатят пятьсот гиней.
— Отставить «на фиг»! Скажи им, что почтешь за честь и с радостью приступишь.
— Это рекламная акция. А я не участвую в рекламных акциях. Во всяком случае, не за такие деньги.
Открыв небольшую бандероль, я обнаружила в ней третью из книг про меня, «Кладезь погибших сюжетов». Я продемонстрировала ее Лондэну, и тот скорчил рожу:
— Они еще продаются?
— К сожалению.
— Я там есть?
— Нет, дорогой. Ты только в пятом томе. — Я взглянула на приложенное к посылке письмо. — Автограф хотят.
У меня в кабинете лежала пачка стандартных писем, где объяснялось, почему я не подписываю книги: первые четыре тома цикла про Четверг имели такое же отношение к реальным событиям, как осел к репе, а моя подпись известным образом придавала им достоверность, чего мне вовсе не хотелось. Единственная книга, которую бы я подписала, — это пятая, «Великое фиаско Сэмюэла Пеписа», имевшая, в отличие от первых четырех, печать моего одобрения. Четверг Нонетот из «Великого фиаско Сэмюэла Пеписа» получилась куда более мягкой и дипломатичной, чем Четверг из четырех предыдущих книг, — та кидалась на все, что видит, пила, сквернословила, спала с кем ни попадя и вообще наводила ужас на все Книгомирье. Я хотела, чтобы цикл стал пробуждающей мысль игрой вокруг литературы, книгой для людей, которые любят истории, или историей для людей, которые любят книги. Этому не суждено было сбыться. Первые четыре тома являлись в меньшей степени хрониками моих приключений и в большей — вариациями на тему «Грязный Гарри встречает Фанни Хилл», только с преобладанием секса и насилия. Издатели ухитрились проявить не только фактологическую неточность, но и опасные клеветнические наклонности. К тому моменту, когда удалось взять цикл под контроль перед выходом «Великого фиаско Сэмюэла Пеписа», репутация моя уже серьезно пострадала.
— Ого! — воскликнул Лондэн, читая письмо. — Отказ от издателей. «Фатальные ошибки при прыжках с парашютом и как избежать их повторения» не совпадают с их представлением о книге практических советов.
— Полагаю, покойники в их целевую аудиторию не входят.
— Возможно, ты права.
Я вскрыла следующее письмо.
— Держись, — сказала я, задумчиво пробегая взглядом по строчкам. — Суиндонское общество любителей дронтов предлагает нам за Пики тридцать тысяч.
Я взглянула на Пиквик, выполнявшую свой излюбленный трюк «вот-вот упаду», который она проделывала, когда засыпала стоя. Я сконструировала ее сама, когда наборы для клонирования в домашних условиях были еще на пике популярности. В свои почти двадцать девять лет и при серийном номере Д-009 она являлась старейшим дронтом из ныне живущих. Как ранней версии 1.2, крыльев ей не досталось, поскольку соответствующую цепочку генов в тот момент еще не закончили, но и встроенного саморазрушения клеток ей тоже не полагалось. Похоже было, что она переживет… в общем, все. Так или иначе, ее ценность существенно возросла, когда интерес к вспыхнувшей в семидесятые годы революции домашнего клонирования исчезнувших видов неожиданно вошел в моду. Мамонтиха версии 1.5.6 семьдесят восьмого года сборки недавно сменила хозяина за шестьдесят тысяч, бескрылые гагарки даже в неважном состоянии могли стоить пять штук за экземпляр, а если у вас завалялся выпущенный до семьдесят второго трилобит любой марки, вы могли смело называть какую угодно сумму.
— Тридцать тысяч? — эхом отозвался Лондэн. — Они в курсе, что она слегка ущербна в области мозгов и хохолка?
— Я думаю, им без разницы. Мы могли бы покрыть ипотеку.
Пиквик внезапно полностью проснулась и взглянула на нас с выражением, означавшим у дронтов вздернутую бровь (впрочем, неотличимым от выражения дронта, понюхавшего сырую луковицу).
— И купить один из этих новых дизельно-паточных кабриолетов.
— Или в отпуск съездить.
— Сплавили бы Пятницу в суиндонский Дом вялых подростков, — добавил Лондэн.
— А Дженни получила бы новое пианино.
Для Пиквик это было уже слишком, и она хлопнулась в обморок прямо посреди стола.
— Не очень-то у нее с чувством юмора, а? — улыбнулся Лондэн, снова утыкаясь в газету.
— Что да, то да, — откликнулась я, разрывая на мелкие кусочки письмо от Суиндонского общества любителей дронтов. — Но знаешь, я уверена: для птицы с неизмеримо малым мозгом она понимает почти все, что мы говорим.
Лондэн взглянул на Пиквик, которая уже очухалась и теперь подозрительно таращилась на свою левую лапу, гадая, всегда ли она была на этом месте, а если нет, то зачем она к ней подбирается.
— Что-то не похоже.
— Как продвигается книга? — спросила я, возвращаясь к вязанию.
— Самоучитель?
— Магнум опус.
Лондэн подумал и признался:
— Скорее «опус», нежели «магнум». Никак не соображу, из-за чего все застопорилось: то ли это творческий клин, то ли прокрастинация, то ли лень, то ли банальный непрофессионализм.
— Ну-у, — протянула я с невозмутимым видом, — при таком богатом выборе и впрямь сложно решить. А ты не обдумывал возможность комбинации всех четырех факторов?
— Черт! — Он хлопнул себя по лбу. — Может, ты и права!
— А серьезно?
Он пожал плечами.
— Дела так себе. История плетется потихоньку вперед, но в ней нет изюминки. Жизненно необходимо ввести новый сюжетный поворот или персонаж.
— Над какой книгой ты сейчас работаешь?
— «Бананы для Эдуарда».
— Ты что-нибудь придумаешь, любимый. У тебя же всегда получалось.
Я зевнула петлю в вязании, поймала ее, взглянула на настенные часы и уже потом сказала:
— Мама прислала мне сообщение.
— Она наконец научилась делать это?
— Там говорится: «ЛиДтиОбДСЛДЩ-ВСКР??»
— Хм, — отозвался Лондэн, — при прочих равных одно из наиболее осмысленных. Скорее всего, здесь зашифровано: «Я забыла, как писать текстовые сообщения». Зачем она вообще пытается осваивать новые технологии в таком возрасте?
— Ты ж ее знаешь. Я загляну к ней по пути на работу и спрошу, чего ей надо.
— Не забудь про Пятницу и Хроностражную профконференцию нынче вечером: «Если у вас есть время для нас, то у нас есть время для вас».
— Забудешь тут, — вздохнула я, уже не первую неделю достававшая Пятницу по этому поводу.
— У него долги по домашним заданиям, — добавил Лондэн, — а поскольку ты минимум в шесть раз страшнее меня, не возьмешь ли на себя первую фазу подросткопобудочной процедуры? Порой мне кажется, что он реально приклеен к постели.
— Учитывая текущий уровень его личной гигиены, — заметила я, — ты, вероятно, недалек от истины.
— Если не встанет, — добавил Лондэн с улыбкой, — всегда можешь припугнуть его куском мыла и шампунем.
— И травмировать бедного мальчика? Как вам не стыдно, мистер Парк-Лейн!
Лондэн рассмеялся, а я пошла наверх, к Пятнице.
Постучала в дверь, ответа не дождалась и открыла ее навстречу зловонному духу грязных носков и немытой юности. Тщательно очищенный и расфасованный, он мог бы послужить отличным репеллентом от акул, но вслух я этого не сказала: сыновья-подростки плохо реагируют на иронию. Комната была щедро оклеена плакатами с Джимми Хендриксом, Че Геварой и Уэйном Скунсом, соло-гитаристом и вокалистом «Урановой козы». На полу валялись разбросанная одежда, тетради с просроченными домашними заданиями и плоские тарелки с окаменевшими остатками бутербродов. По-моему, некогда в комнате имелся ковер, но уже не поручусь.
— Ау-у, Пятница, — обратилась я к завернутому в пуховое одеяло неподвижному предмету, потом уселась на кровать и пощекотала крошечный участок кожи, который сумела разглядеть.
— Хрмпф, — донесся голос из глубин постели.
— Твой отец сказал мне, что у тебя долги по домашним заданиям.
— Хрмпф.
— Да, конечно, тебя исключили на две недели, но реферат-то все равно писать надо.
— Хрмпф.
— Который час? В данный момент девять, и я хочу, чтобы ты принял вертикальное положение и открыл глаза до того, как я выйду из комнаты.
В ответ раздалось очередное хрюканье и пуканье. Я вздохнула, снова пощекотала его, и вскоре нечто с немытыми темными волосами село и уставилось на меня из-под опухших век.
— Хрпмф, — сказало оно, — хрмпф-хрмпф.
Меня подмывало отпустить ехидное замечание насчет того, как полезно открывать рот во время разговора, но я не стала, поскольку отчаянно нуждалась в его согласии. Хоть я и не умела объясняться на подростковом бмбрхрмпфе, но уж понимала-то всяко.
— Как музыка? — спросила я, ибо подростков надо довести до определенной степени прояснения сознания, прежде чем выйти из комнаты и предоставить им вставать дальше самостоятельно. Не дотянешь всего два-три градуса до критического порога — и они задрыхнут еще часов на восемь, а то и дольше.
— Бмбр, — медленно произнес он, — я хрмпфбмбр собрал группу хрмпфа-шпчшщ.
— Группу? А название?
Сын глубоко вздохнул и потер лицо. Бедняга знал, что не избавится от меня, пока не ответит хотя бы на три вопроса. Он взглянул на меня своими ясными умными глазами, засопел и заявил мятежным тоном:
— Она называется «Дерьмовочка».
— Но так же нельзя!
Пятница пожал плечами.
— Ладно, — пробурчал он небрежно, — вернемся к исходному названию.
— Какому?
— «Задроты».
— Ты знаешь, а по-моему, «Дерьмовочка» — потрясное название для группы. Хлесткое и при этом декадентское. А теперь послушай: я понимаю, что тебе не по нутру даже идея карьеры во Временно й промышленности, но ты обещал. Я рассчитываю, что к моменту моего возвращения ты будешь свеж, бодр, чист и пушист и подберешь все школьные хвосты.
Я уставилась на сидящее передо мной воплощение безалаберного отрочества. Меня бы устроило «проснувшееся и/или вменяемое»… но я всегда целилась высоко.
— Хршомам, — выдохнуло оно без пробелов.
Стоило мне закрыть дверь, как изнутри донесся хлопок упавшего обратно тела. Это не имело значения. Он проснулся, а остальное сделает его отец.

— Надо понимать, рвется в бой? — поинтересовался Лондэн, когда я спустилась. — Пришлось запереть его в комнате, дабы поумерить энтузиазм?
— Сгорает от нетерпения, — устало ответила я. — Объевшийся снотворного дохлый слизняк и тот реагировал бы живее.
— Я не был таким вялым в его возрасте, — задумчиво проговорил Лондэн, передавая мне чашку с чаем. — Не пойму, где он этого набрался?
— Современный образ жизни, но не переживай. Ему всего шестнадцать — перерастет.
— Надеюсь.
В этом-то и состояла проблема. То были не просто обычные тревоги озабоченных родителей ворчливых и невразумительных подростков — он уже должен был перерасти. В прошлом я несколько раз встречалась с будущим Пятницей, и тот достиг заоблачных высот в виде чрезвычайно ответственного поста генерального директора Хроностражи, наделенного абсолютной властью над Стандартной Исторической Линией. Он не менее семисот пятидесяти шести раз играл ключевую роль в спасении моей и своей собственной жизни и всей планеты от уничтожения. К сорока годам заработал прозвище Апокалипсис Нонетот. Но всего этого еще не произошло. А с учетом текущих жизненных приоритетов Пятницы, как то «Урановая коза», поспать, Че Гевара, Хендрикс и еще поспать, мы начинали сомневаться, произойдет ли вообще.
— Не пора ли тебе на работу, дорогая женушка? Добрые граждане Суиндона погрязнут в тоске и растерянности, если ты не снимешь с них бремя принятия ковроукладочных решений.
Лондэн говорил дело: я опаздывала уже на десять минут. Я несколько раз поцеловала его, просто на случай, если стрясется нечто непредвиденное, способное разлучить нас на более долгий срок, нежели я планировала. Под «непредвиденным» я понимала те два года, в течение которых он пробыл устраненным по милости корпорации «Голиаф». Обширный международный концерн вернулся на деловой олимп спустя годы финансовой и политической депрессии, хотя пока еще не решался выкидывать фокусы, отличавшие наши отношения в прошлом. Надеюсь, они усвоили урок, но отделаться от ощущения, что новое столкновение не за горами, не получалось, поэтому я каждый раз старалась рассказывать Лондэну все, ничего не оставляя на потом.
— Тебя ждет насыщенный день? — спросил он, провожая меня до калитки.
— Подгонка большого ковра в офисе новой фирмы в финансовом центре, а кроме этого, куча ответственных заказов плюс обычные. Думаю, нам с Колом придется укладывать лестничную дорожку в старом тюдоровском доме, а там ступеньки неровные — та еще работенка.
Лондэн остановился и прикусил нижнюю губу.
— Хорошо, значит, не… не… не ТИПА-задание и иже с ними?
— Любимый! — Я обняла его. — Это все в прошлом. Нынче я занимаюсь коврами — это гораздо спокойнее, поверь мне. С чего ты вдруг вспомнил?
— Да так… Просто в районе Солсбери видели диатрим, и люди поговаривают, что бывших ТИПА-оперативников могут снова призвать на службу.
— Даже существуй шестифутовые плотоядные птички из позднего палеоцена на самом деле — в чем я лично сомневаюсь, — это была бы забота ТИПА-13,— заметила я. — Я служила в ТИПА-27. Литтективы. Вот когда экземпляры «Тристрама Шенди» начнут пугать старушек в темных аллеях, моим мнением могут и поинтересоваться. К тому же в наши дни никто уже не читает, так что я в глубоком резерве.
— Что правда, то правда, — вздохнул Лондэн. — Вероятно, писательство, в конце концов, не такой уж великий подвиг.
— Тогда пиши свой магнум опус для меня, — нежно сказала я ему. — Я буду твоей аудиторией, женой, фан-клубом, сексуальной кошечкой и критиком в одном флаконе. Сегодня я забираю Вторник из школы?
— Ты.
— А ты подхватишь Дженни?
— Не забуду. Что делать, если Пиквик снова начнет дрожать в этой своей безысходно-жалобной манере?
— Сунь ее в сушилку. Я постараюсь закончить ей чехол на работе.
— Значит, день не настолько насыщенный?
Я поцеловала его еще раз и отчалила.

Глава 2
Мама, Полли и Майкрофт

Главной целью маминой жизни всегда было добраться от колыбели до могилы с минимумом суеты и беспокойства и максимумом чая и баттенбергских кексов. По пути она произвела на свет троих детей, посещала заседания Женской федерации и ухитрялась втиснуть между этими занятиями некоторое количество жестоко подгорелой еды. Я только лет в шесть обнаружила, что пирогу не полагается состоять на восемьдесят семь процентов из угля, а у курицы на самом деле имеется вкус. Несмотря на все это, а может, даже благодаря этому мы все очень ее любили.

Мама проживала меньше чем в миле от нас, да к тому же по пути на мою работу, и я часто заглядывала к ней — просто убедиться, что она в добром здравии и не вынашивает, по своему обыкновению, какую-нибудь безумную затею. Несколько лет назад она запасала консервированные груши, исходя из принципа «вот загоню рынок в угол и смогу диктовать условия» — вопиющее непонимание законов спроса и предложения, не причинившее вреда мировым производителям консервированных фруктов, но обрекшее ближайших родственников и друзей на грушевую диету в течение без малого трех лет.
Она относилась к тому типу родителей, с которыми хочется жить рядом, но только не под одной крышей. Я обожала ее, однако в малых дозах. Чашечка чаю там, ужин здесь и столько сидения с детьми, сколько мне удавалось из нее выжать. Сославшись в разговоре с Лондэном на непонятное сообщение, я на самом деле слегка покривила душой: реальной причиной заехать к маме являлась необходимость забрать кое-что из лаборатории Майкрофта.
— Привет, дорогая! — воскликнула мама, открыв дверь. — Ты получила мое сообщение?
— Да, но тебе надо научиться пользоваться клавишами возврата и отмены, а то ерунда какая-то выходит.
— «ЛиДтиОбДСЛДЩ-ВСКР??» — уточнила мама, показывая мне свой мобильник. — А что это может означать, кроме: «Лондэн и дети обед в следующее воскресенье?» Нет, правда, дорогая, я не представляю, как ты вообще объясняешься со своими детьми.
Я подозрительно прищурилась.
— Это не настоящая расшифровка сообщения. Ты ее только что выдумала.
— Мне всего восемьдесят два, — возмущенно заявила она, — и я еще не вышла в тираж. Надо же, «выдумала»! Обедать вернешься? — продолжила она, не переводя дыхания. — Я пригласила подружек. Сначала мы обсудим, кто из нас самый больной, затем пространно согласимся друг с другом насчет бедственного положения страны и наконец решим все проблемы с помощью непродуманных и совершенно неосуществимых идей. А если после всего этого останется время, может, даже в криббидж сыграем.
— Привет, тетушка, — обратилась я к Полли, которая приковыляла из гостиной, опираясь на палку. — Если бы я прислала тебе сообщение следующего содержания: «ЛиДтиОбДСЛДЩ-ВСКР??», что, по-твоему, я имела бы в виду?
Полли нахмурилась и ненадолго задумалась, морщины у нее на лбу поползли вверх, складываясь подобно французской шторе. Ей перевалило за девяносто, и выглядела она настолько плохо, что ее нередко принимали за покойницу, когда она засыпала в автобусе. Несмотря на это, котелок у нее варил отменно, а более или менее серьезных диагнозов за ней числилось всего три-четыре, тогда как у маменьки их имелась целая дюжина — по ее словам.
— Ну, знаешь, я была бы немного озадачена…
— Ха! — обернулась я к маме. — Видишь?
— …потому что, — продолжила Полли, — если бы ты прислала мне сообщение с вопросом, придут ли Лондэн и дети на воскресный обед, я бы не поняла, почему ты не спросила у него самого.
— А… ясно, — пробормотала я, подозревая, что эти две каким-то образом сговорились, как это за ними водилось.
Все-таки любопытно, почему при них я чувствую себя восемнадцатилетней пигалицей, хотя мне уже пятьдесят два и я достигла вполне почтенного возраста, как вроде бы и они? В этом фокус пятидесятилетия. Всю жизнь кажется, что полвека — это порог смерти, но на самом деле все оказывается не так уж плохо, пока помнишь, где оставила очки.
— Кстати, с днем рождения, — сказала мама. — Я тебе кое-что приготовила, взгляни.
Она протянула мне самый ужасный джемпер, какой только можно вообразить.
— Нет слов, мам. Я потрясена: канареечно-зеленый джемпер с коротким рукавом, капюшоном и пуговицами под олений рог.
— Тебе нравится?
— Незамеченным не останется.
— Вот и хорошо! Сейчас наденешь?
— Не хотелось бы его испортить, — торопливо отбрыкалась я. — Мне как раз на работу.
— Ой! — воскликнула Полли. — Только что вспомнила. — Она протянула мне диск в прозрачном футляре. — Это предварительная сведенка «Надуем Долли».
— Что-что?
— Умоляю, иди в ногу со временем, милочка. «Надуем Долли». Новый альбом «Урановой козы». Он выйдет только в ноябре. Я подумала, Пятница обрадуется.
— Это реально полный отпад, чувак, — вставила мама, — что бы это ни означало. Там на втором треке такой гитарный соляк — я сразу вспомнила, как Пятница играет, — до чего хорош, у меня аж пальцы на ногах закололо… хотя, может, попросту нерв защемило. Миссис Данунет — помнишь, такая смешная старушенция с большой бородавкой на носу, у нее еще локти в обе стороны гнутся, — приходится Уэйну Скунсу бабушкой. Он ей прислал.
Я взглянула на диск. Пятница точно обрадуется, можно не сомневаться.
— И, — добавила Полли, наклоняясь ко мне и заговорщически подмигивая, — необязательно говорить ему, что это от нас. Я знаю, каковы подростки, и немножко родительской славы весьма ценится.
— Спасибо, — искренне сказала я.
Это был не просто диск — это была валюта.
— Отлично! — воскликнула мама. — У тебя хватит времени на чашку чая и ломтик баттенбергского кекса?
— Нет, спасибо. Мне надо забрать кое-что у Майкрофта из мастерской, а потом я сразу поеду.
— А как насчет кекса на дорожку?
— Я только что позавтракала.
В дверь позвонили.
— О-о-о! — протянула Полли, украдкой выглядывая в окно. — Во забава. Похоже, маркетолог.
— Точно, — отозвалась моя матушка весьма воинственным тоном. — Посмотрим, сколько нам удастся его продержать, пока он не пустится с воплями наутек. Я изображу легкое слабоумие, а ты будешь по-немецки жаловаться на радикулит. Попробуем побить наш личный рекорд по задержанию маркетологов — два часа двенадцать минут.
Я горестно покачала головой.
— Когда же вы обе повзрослеете…
— Какая ты рассудительная, доченька, — сварливо пробурчала мама. — Доживешь до наших лет и степени физического одряхления — научишься развлекаться при каждом удобном случае. А теперь брысь!
И они выгнали меня в кухню, пока я мямлила что-то насчет лечебного плетения корзинок, партий в вист или домашнего мыловарения, то есть занятий, которые подошли бы им больше. Но их вполне устраивало применение умственных пыток к маркетологам.

Я вышла в заднюю дверь, пересекла сад за домом и тихо вошла в деревянный флигелек, служивший лабораторией моему дяде Майкрофту. Включила свет и подошла к своему «порше», зачехленному и оттого имевшему слегка заброшенный вид. Его так и не починили после аварии, произошедшей пять лет назад. Повреждения были не такие уж страшные, но 356 запчастей в наши дни недешевое удовольствие, а свободных денег у нас не водилось. Я сунула руку в кабину, потянула замок и открыла капот. Под ним я хранила саквояж с двадцатью тысячами валлийских тоцинов, абсолютно бесполезных по эту сторону границы. Но в Мертире на них можно купить дом с тремя спальнями. Разумеется, у меня и в мыслях не было перебираться в Социалистическую Республику Уэльс — деньги требовались мне для сделки по валлийскому сыру, запланированной на сегодняшний вечер. Я убедилась в сохранности денег и стала накрывать машину чехлом, но тут какой-то шум заставил меня обернуться. В полумраке у верстака стоял дядя Майкрофт. Безусловный гений, чей острый ум раздвинул границы широчайшего спектра дисциплин, в том числе генетики, термоядерного синтеза, абстрактной геометрии, вечного движения и любовных романов. Это с его подачи началась революция домашнего клонирования, это он, по всей видимости, разработал очиститель памяти, и именно он изобрел Прозопортал, забросивший меня внутрь книги. Одет он был в свой фирменный шерстяной костюм-тройку, только без пиджака, с закатанными рукавами сорочки, и пребывал в настроении, которое мы дружно называли «изобретательский режим». Казалось, он сосредоточен на тонком механизме, чье назначение не представлялось возможным угадать. Я молча наблюдала за ним с растущим ощущением чуда, и вдруг он меня заметил.
— А-а! — улыбнулся он. — Четверг! Давненько я тебя не видел… Все в порядке?
— Да, — неуверенно ответила я, — по-моему.
— Восхитительно! Я только что придумал дешевую форму энергии: совместив макароны и антимакароны, мы станем свидетелями полной аннигиляции равиолей и высвобождения громадного количества энергии. Могу с уверенностью предсказать, что среднего размера каннелони хватит для питания Суиндона на год с лишним. Впрочем, я могу и ошибаться.
— Ты нечасто ошибаешься, — тихо сказала я.
— Думаю, я с самого начала ошибся в том, что вообще начал изобретать, — ответил Майкрофт после минутного раздумья. — Из того, что я могу это делать, вовсе не следует, что я должен этим заниматься. Если бы ученые перестали думать о своих творениях, мир стал бы лучшим…
Он оборвал свою речь, вопросительно взглянул на меня и заметил с нехарактерной для него проницательностью:
— Ты как-то странно на меня смотришь.
— Ага, — промямлила я, тщательно выбирая формулировку. — Понимаешь… мне кажется… так сказать… я очень удивлена.
— Правда? — Он отложил устройство, над которым работал. — А почему?
— Ну, — уже тверже ответила я, — я удивлена тем, что вижу тебя, потому что ты умер шесть лет назад!
— Умер? — переспросил Майкрофт с неподдельной озабоченностью. — Почему мне никто не сказал?
Я пожала плечами за неимением ответа.
— Ты уверена? — спросил он, погладив себя по груди и животу, затем измерив пульс в надежде убедить себя, что я ошибаюсь. — Знаю, я немного рассеян, но уж такое-то я бы запомнил.
— Да, абсолютно уверена. Я присутствовала при этом.
— Ничего себе, — задумчиво пробормотал Майкрофт, — ведь если твои слова верны и я действительно мертв, то вполне возможно, что это вовсе не я, а некая голографическая запись с вариативными реакциями… Давай-ка поищем проектор.
На поиски ушло добрых пять минут. Не найдя ничего хоть отдаленно напоминающего голографический проектор, мы с Майкрофтом уселись на упаковочный ящик и несколько секунд сидели молча.
— Мертв, — буркнул Майкрофт с оттенком покорности в голосе. — Никогда раньше не приходилось. Ни разу. Ты точно уверена?
— Точно. Тебе было восемьдесят семь. Вполне ожидаемый исход.
— Ах да, — откликнулся он, словно у него шевельнулось смутное воспоминание. — А Полли? — вдруг вспомнил он о жене. — Как она?
— Очень хорошо. Они с мамой взялись за старое, как обычно.
— Достают маркетологов?
— В том числе. Но она ужасно по тебе скучает.
— И я по ней. — Внезапно он занервничал. — Она никого еще себе не завела?
— В девяносто два?
— Чертовски привлекательная женщина… и умная к тому же.
— Нет, не завела.
— Хм. Что ж, если увидишь кого-нибудь подходящего, о любимая племянница, подтолкни его в ее сторону, ладно? Я не хочу, чтобы она была одинока.
— Я сделаю это, дядюшка, обещаю.
Мы еще немного помолчали, и я поежилась.
— Майкрофт, — сказала я, вдруг подумав, что его появление может, в конце концов, и вовсе не иметь научного объяснения, — я хочу кое-что проверить.
Я коснулась его кончиками вытянутых пальцев, но там, где им полагалось встретить твердое сопротивление рукава, ничего не оказалось — пальцы прошли насквозь. Его здесь не было. Или он был, но как нечто нематериальное — призрак.
— О-о-о! — выдохнул он, когда я убрала руку. — Какое странное ощущение!
— Майкрофт, ты привидение!
— Чушь! Научно доказано, что это совершенно невозможно. — Он призадумался. — С чего бы мне им стать?
Я пожала плечами.
— Не знаю… может, ты что-нибудь не закончил перед смертью и теперь оно тебя беспокоит.
— Великий Скотт! Ты права. Я так и не завершил последнюю главу «Любви среди бегоний».
На пенсии Майкрофт проводил время за написанием любовных романов, причем все они на удивление хорошо продавались. Так хорошо, что он навлек на себя стойкую враждебность Дафны Фаркитт, признанной королевы жанра. Она разразилась гневным письмом, в котором обвинила дядюшку в «безудержном» плагиате. Последовало нагромождение исков и встречных исков, прекратившееся только со смертью Майкрофта. Противостояние было такое жесткое, что конспирологи заявили, будто дядю отравили обезумевшие фанаты Фаркитт. Нам пришлось опубликовать его свидетельство о смерти, чтобы пресечь слухи.
— Полли закончила «Любовь среди бегоний» за тебя.
Он вздохнул.
— Может, я вернулся, чтобы преследовать эту злобную корову Фаркитт?
— В таком случае ты бы находился у нее дома, делая «угу-гу» и лязгая цепями.
— Не очень-то солидно звучит, — презрительно фыркнул дядюшка.
— Как насчет какого-нибудь изобретения в последнюю минуту? Какой-нибудь идеи, до которой так и не дошли руки?
Майкрофт думал долго и старательно, причем в процессе лицо его сменило несколько причудливых выражений.
— Поразительно! — воскликнул он наконец, пыхтя от усилий. — Я больше не могу выдать оригинальную мысль. Как только мой мозг прекратил функционировать, Майкрофту-изобретателю пришел конец. Ты права: должно быть, я умер. Вот что самое обидное.
— И никакого понятия, зачем ты здесь?
— Ни малейшего, — уныло отозвался он.
— Ладно, — сказала я, поднимаясь, — я проведу кое-какое расследование. Хочешь, чтобы Полли узнала, что ты вернулся в форме духа?
— Оставляю это на твое усмотрение, — сказал он. — Но если все-таки скажешь ей, вверни что-нибудь насчет того, что она была самой лучшей спутницей, какая может достаться человеку. «Два сердца бьются, как одно, все думы пополам».
Я щелкнула пальцами. Вот так я и хотела описать нас с Лондэном.
— Здорово! Можно воспользоваться?
— Разумеется. Ты хоть представляешь, как я скучаю по Полли?
Я подумала о тех двух годах, когда Лондэн был устранен.
— Представляю. А она скучает по тебе, дядюшка, каждое мгновение каждого дня.
Он поднял на меня заблестевшие глаза.
Я попыталась положить ладонь ему на руку, но она прошла сквозь призрачную конечность и приземлилась на твердую поверхность верстака.
— Придется подумать, с какой целью я мог здесь оказаться, — тихо сказал Майкрофт. — Будешь заглядывать ко мне время от времени?
Он улыбнулся своим мыслям и снова начал возиться с устройством на верстаке.
— Конечно. До свидания, дядюшка.
— До свидания, Четверг.
И он стал медленно таять. Я заметила, что при этом в помещении снова потеплело, а еще через несколько секунд он полностью исчез.
Я забрала сумку с валлийскими деньгами и задумчиво вышла, обернувшись напоследок. Мастерская стояла пустая, пыльная и заброшенная. В том же виде, в каком она осталась, когда Майкрофт умер шесть лет назад.

Глава 3
«Ковры Акме»

Сеть тективно-интрузивных правительственных агентств (ТИПА) фактически спровоцировала переключение на себя полицейских обязанностей в случаях, которые регулярные силы охраны правопорядка посчитали для себя чересчур странными или чересчур специфическими. Самыми странными ее отделами были подразделение по борьбе с вампирами (ТИПА-17), Хроностража (ТИПА-12), литературные детективы (ТИПА-27) и Сыронадзорное управление (ТИПА-31). Вошедшая в поговорку склонность к засекречиванию всего и вся и растущие обвинения в ненадежности и нерасторопности привели к тому, что зимой 1991/92 года девяносто процентов личного состава было распущено. Из тридцати двух подразделений уцелело только пять. Мой отдел, литтективы, в их число не вошел.

Название «Ковры Акме», честно говоря, не совсем точное. Мы занимались не только коврами — мы клали плитку, линолеум и деревянные напольные покрытия. Конкурентоспособные, быстрые и надежные, мы работали в Суиндоне уже десять лет, с тех самых пор, как в девяносто втором распустили наши ТИПА-отделы. В девяносто шестом мы переехали в более просторное помещение в торговом центре на Оксфорд-роуд. Если вам требуется какое бы то ни было напольное покрытие, можете обратиться к нам — цены вас приятно удивят.
Я толкнула входные двери и удивилась, не обнаружив ни единой живой души: не только клиентов — по понедельникам до десяти утра обычно довольно тихо, — но и своих коллег. Никого не было в офисе, и никто не слонялся без дела в вылизанной до блеска зоне отдыха. Я прошла в заднюю часть магазина мимо рулонов высококлассных ковров и широчайшего выбора образцов, сложенных прямо на полу в высокие стопки в светлом и вместительном демонстрационном зале.
Я распахнула тяжелые створки складских ворот и застыла. Возле кучи прошлогодних альбомов с образцами стояла бескрылая птица четырех футов ростом, с невероятно большим и весьма неприятно зазубренным клювом. Пара черных глазок подозрительно уставилась на меня. Я огляделась. Персонал склада послушно замер, а позади диатримы маячила приземистая фигура в униформе «Акме», поблескивая глубоко посаженными глазами из-под выдающихся надбровных дуг. Этот наш сотрудник имел много общего со стоявшей передо мной палеоценовой аномалией: он тоже в свое время вымер и присутствовал здесь не благодаря причудливому зигзагу естественного отбора, но по причине опрометчивого вмешательства ученого, который не задавался вопросом, обязательно ли надо делать что-то, даже если ты это можешь. Звали моего визави Брек, и он являлся возрожденным неандертальцем, бывшим оперативником ТИПА-13 и ценным коллегой по прежним дням. Он неоднократно спасал мою задницу, а я помогла ему и его восстановленным собратьям в видовом самоопределении.
— Не шевелись, — негромко пророкотал Брек, — мы не хотим причинять ей боль.
Он всегда так говорил. Любого мятежника из возрожденных Брек воспринимал в некотором отношении как родственника и по возможности старался взять живым. Но к химерам, продукту беспорядочных экспериментов генетиков-любителей, он относился совершенно иначе — избавлялся от них без пощады и без сожаления.
Диатрима сделала в мою сторону злобный выпад. Я отскочила влево, и клюв захлопнулся со звуком великанских кастаньет. Брек с быстротой молнии метнулся вперед и накрыл голову твари старым мешком из-под муки, по-видимому успокоившим пташку настолько, что ловец сумел повалить ее на пол. Я присоединилась к нему, как и весь персонал склада, и спустя несколько секунд мы надежно обмотали массивный клюв скотчем, тем самым обезвредив его.
— Спасибо, — сказал Брек, закрепляя узду вокруг птичьего клюва.
— Она из Солсбери? — спросила я, когда мы шли мимо ворсистых уилтоновских рулонов и разноцветного утепленного линолеума.
— Разумеется, — ответил неандерталец. — Нам пришлось бежать восемь миль по голой пашне, чтобы поймать ее.
— Вас кто-нибудь видел? — спросила я, прикидывая, не просочатся ли какие слухи.
— Если и видели, кто им поверит? — последовал ответ. — Но там еще остались диатримы, и сегодня мы снова поедем.
«Ковры Акме», как вы, наверное, догадались, служили всего лишь прикрытием. На деле тут работало прежнее ТИПА под новой вывеской. Агентство не было по-настоящему распущено в начале девяностых — оно просто ушло в подполье и на вольные хлеба. Все строго неофициально, разумеется. К счастью, суиндонскую полицию возглавлял Брэкстон Хикс, бывший начальник здешнего ТИПА-отделения. Он хоть и подозревал, чем мы занимаемся, но выразил готовность изображать неведение, если только «кого-нибудь не съедят или типа того». Кроме того, если бы мы не зачищали наиболее странные элементы современной жизни, этим пришлось бы заниматься его прямым подчиненным, а тогда Брэкстон встал бы перед необходимостью выплачивать премии за «действия, выходящие за пределы должностных обязанностей». А Хикс любил свой бюджет почти так же сильно, как гольф. Поэтому полицейские не беспокоили нас, а мы не трогали их.
— У нас вопрос, — подал голос Брек. — Надо ли упоминать о возможности быть затоптанным мамонтами в заявлении на медицинскую страховку?
— Нет, мы не хотим, чтобы об этой части «Акме» стало кому-либо известно. Страховка относится только к укладке ковров.
— Мы понимаем. А как насчет риска быть пошинкованным химерой?
— Только ковры, Брек.
— Хорошо. Кстати, — добавил он, — ты еще не рассказала Лондэну про свою ТИПА-работу? Ты говорила, что собираешься.
— Я… собираюсь с духом.
— Ты должна сказать ему, Четверг.
— Знаю.
— И желаем тебе хорошей годовщины того дня, когда твоя мать дала тебе жизнь.
— Спасибо.
В свою очередь я пожелала Бреку удачного дня и направилась в офисную часть, расположенную на возвышении на полпути между складом и демонстрационным залом. Отсюда просматривалось практически все происходящее в магазине.
Когда я вошла, из-под стола выглянул прятавшийся там мужчина.
— Поймали? — спросил он нетвердым голосом.
— Да.
Мужчина с облегчением выбрался из укрытия. Он уже разменял пятый десяток, но приметы среднего возраста еще только начали проступать в его чертах: вокруг глаз наметились тонкие морщинки, в темной шевелюре замелькали серебристые нити. Несмотря на руководящую должность, он тоже носил униформу «Акме». Правда, на нем она сидела лучше, чем на мне. На самом деле он смотрелся в форме лучше, чем вообще любой из сотрудников, вынуждая нас обвинять его в пошиве комплекта на заказ, что он упорно отрицал, хотя, учитывая его утонченную натуру, подобное не выходило за пределы вероятности. Безотказэн Прост был моим напарником по суиндонскому подразделению литтективов, и когда нас турнули из ТИПА, показалось вполне естественным, что он займет верхние позиции в управлении «Коврами Акме».
— Работы много на сегодня? — спросила я, наливая себе кофе.
Безотказэн ткнул пальцем в газету.
— Читала уже?
— Запас глупости?
— Отчасти, полагаю, он, — мрачно отозвался Безотказэн. — Как ни трудно в это поверить, но реалити-шоу только что стали еще хуже.
— Неужели такое возможно? Разве «Знаменитость на практике в морге» не предел падения? — Я задумалась на мгновение. — Впрочем, «Чью систему жизнеобеспечения мы отключим?» была хуже. Или «Продай бабушку». Ой, в наши дни так трудно выбрать, все такое вкусное.
Безотказэн рассмеялся.
— Соглашусь, «Бабушка» опустила планку для лишенных вкуса постановщиков телепрограмм на всех каналах, но РЖА-ТВ не из тех, кто уклоняется от вызова, — они придумали «Самаритянин отдает почку». Десять больных с почечной недостаточностью по очереди уговаривают совместимого донора — и голосующих зрителей — отдать лишнюю почку одному из них.
Я застонала. Телевизионные реалити-шоу, на мой взгляд, представляли собой худшую форму развлечения — современный аналог того, как за шесть пенсов можно было понаблюдать за сумасшедшими, воющими на стены в местном дурдоме. Я горестно покачала головой.
— Чем им не угодили старые добрые книги?
Безотказэн пожал плечами. В нынешнюю эпоху мусорного телевидения, сокращения интервалов внимания и легкоусвояемых звуковых дорожек складывалось впечатление, что книга, благородный предмет, коему мы с Безотказэном посвятили большую часть жизни, постепенно оттеснялась к краю, превращаясь в очередной человеческий опыт рассказывания истории, вышедший из игры наряду с эпической поэзией, греческим театром, «Джеканори» и тарзанаграммами.
— Как твои? — спросил Безотказэн, силясь поднять мне настроение.
— Все в порядке, — ответила я, — кроме Пятницы, который по-прежнему не способен ни к какой человеческой деятельности, кроме дуракаваляния.
— А Пиквик? Перья отрастают?
— Нет. Слушай, ты умеешь вязать?
— Нет, а что?
— Неважно. Какие у нас заказы на сегодня?
Безотказэн взял папку и перелистал страницы.
— Колу предстоит разбираться с парой умертвий и, возможно, с кучкой ревунов в Савернейке. Брек по-прежнему идет по следам диатрим. У Комитета по надзору за воспитанием хорошего вкуса вспышка облицовки искусственным камнем в Сиренчестере, а Комитет по надзору за пампасной травой занят на пале в Бристоле. Ах да… массовое появление двойников в Чиппенеме.
— А что-нибудь литературное? — с надеждой спросила я.
— Только миссис Мотыгги со своими украденными первоизданиями — опять! Взгляни правде в глаза, Чет, нынче книги никого не вдохновляют. Оно и хорошо: добавь еще шестнадцать ковров, которые надо уложить, и двадцать восемь вчерашних заказов — и получится буквально впритык. Перебросим Кола с зомби на лестничные ковры?
— А мы не можем просто привлечь внештатных укладчиков?
— И чем им платить? Каждому по незаконной диатриме?
— Все настолько плохо?
— Четверг, всегда настолько плохо. Мы снова вот-вот упремся в потолок перерасхода.
— Это не проблема. У меня сегодня вечером крупная сырная сделка.
— Не желаю ничего об этом знать. Когда тебя арестуют, я должен иметь возможность все отрицать. И кроме того, если бы ты действительно продавала ковры, а не носилась повсюду как полоумная, тебе не пришлось бы играть на переменчивом сырном рынке.
— А это напоминает мне, — улыбнулась я, — что сегодня меня не будет на месте, так что не переводи на меня звонки.
— Четверг! — вскричал он в отчаянии. — Пожалуйста, не исчезай, только не сегодня! Ты позарез нужна мне, чтобы принять заказ на новый ковер для вестибюля в отеле «Finis», в полпятого придет представитель Уилтона показать нам их новый ассортимент, и комиссия из Охраны труда и здоровья явится, дабы убедиться, что мы идем в ногу со временем.
— По технике безопасности?
— Господи, нет! По части правильного заполнения бланков.
— Послушай, сегодня к половине шестого мне надо отвести Пятницу на вечер профориентации Хроностражи. За пару часов до этого я постараюсь вернуться и выполнить несколько заказов. Подготовь мне список.
— Уже готов, — сказал он и, не успела я придумать отговорку, вручил мне простыню с кучей адресов и имен.
— Хорошо, — пробормотала я. — Очень эффективно, прекрасная работа.
Я забрала свой кофе и направилась в собственный кабинет, крохотную комнатку без окон рядом со стендом подзарядки электропогрузчиков. Там я уселась за стол и уныло уставилась на выданный мне Безотказэном список, затем рассеянно покачалась на стуле. Брек прав. Я должна-таки рассказать Лондэну, чем занимаюсь, но куда проще жить, пока он думает, будто я работаю в «Акме». К тому же я не только рулила несколькими нелегальными ТИПА-отделами. Это была… скажем так, верхушка очень большого и сложносочиненного айсберга.
Я встала, сняла пиджак и только собралась переодеться в более удобную одежду, как в дверь постучали. Я открыла, и моему взору предстал крупный мускулистый мужчина на несколько лет младше меня, выглядевший в униформе «Акме» еще нелепее, чем я, хотя вряд ли кто-нибудь когда-нибудь рискнет ему об этом сообщить. Спускавшиеся почти до пояса длинные дреды были небрежно стянуты лентой на затылке, и весь он был щедро обвешан цацками наподобие тех, что так нравятся готам: черепа, летучие мыши и всякое такое. Но это делалось не для красоты, а для защиты. Передо мной стоял бывший оперативник ТИПА-17 Кол Стокер, самый удачливый истребитель вампиров и охотник на оборотней в юго-западной Англии, хоть и не друг умертвиям, но друг мне.
— С днем рождения, книжный червь, — весело произнес он. — Есть минутка?
Я взглянула на часы. На работу я опаздывала. Не на работу, конечно, поскольку там я уже присутствовала, а на работу. 
— Это насчет медицинского полиса?
— Нет, это важно и нужно.
Он повел меня на другой конец склада, туда, где у нас хранились клеи, гвозди и зажимы. Мы нырнули в дверь, спрятанную за рекламным плакатом «Бринтонских ковров», и спустились на несколько ступенек вниз. Большим медным ключом Кол отпер массивную дверь, и мы вошли в то, что я называла изолятором, а Кол — Стремнодряниумом. Его определение подходило больше. Наша работа заводила нас к самым границам вероятности — в место, где даже самые упертые конспирологи покачали бы головами и язвительно заметили бы: «Ну да, как же». Во времена ТИПА нам помогали секретность, кадры, бюджет и неподотчетность. Теперь у нас осталась лишь секретность, бесплатный чай с крекерами и большой медный ключ. Именно здесь Брек держал своих тварей, пока не решал, что с ними делать, а Кол запирал любое пойманное умертвие для наблюдения — в тех случаях, если они подумывали перейти в состояние почти-мертвия или в-основном-мертвия. Смерть, как я обнаружила давным-давно, доступна под разными соусами, и все они довольно-таки невкусные.
Мы миновали камеру, заполненную пятилитровыми стеклянными банками, где содержались пойманные Персонификации высшего зла. Они представляли собой мелкие, похожие на привидения штуки, размером и фактурой напоминающие изрядно послужившее кухонное полотенце, только полубесплотное. Большую часть времени они препирались на тему, кто из них наивысшая Персонификация высшего зла. Но мы пришли не для того, чтобы возиться с ПВЗ. Кол привел меня к камере в конце коридора и отпер дверь. Посреди комнаты на стуле сидел мужчина в джинсах и простой кожаной куртке. Он смотрел в пол, а свет падал сверху, так что я поначалу не разглядела его лица, только стиснутые в кулаки крупные ухоженные руки. Также я заметила массивную цепь, соединявшую его лодыжку с полом, и поморщилась. Хорошо бы Кол оказался прав в данном случае, так как взятие под стражу настоящего человеческого существа являлось однозначно незаконным и могло сильно повредить делу.
— Эй! — окликнул Кол, и мужчина медленно поднял голову и взглянул на меня.
Я узнала его мгновенно и не без легкого содрогания. Это был Феликс-8, подручный Ахерона Аида времен «Дела Джен». Аид снял лицо со своего первого Феликса, когда тот умер, и пересадил его подходящему новичку, склонившемуся перед его злой волей. Как только очередной Феликс погибал, что случалось очень часто, Аид забирал лицо. Феликса-8 по-настоящему звали Дэнни Шанс, но злодей лишил его свободы воли, и теперь тот представлял собой всего лишь пустой сосуд, не ведающий ни жалости, ни угрызений совести. В жизни его не было иного смысла, кроме выполнения приказов хозяина. Загвоздка в том, что хозяин его умер шестнадцать лет назад, а Феликса-8 я видела последний раз в отеле «Пендерин» в Мертире, столице Социалистической Республики Уэльс.
Феликс-8 взглянул на меня с легким оттенком удивления и небрежно кивнул в знак приветствия.
— Где ты его откопал? — спросила я.
— Возле твоего дома полчаса назад. При себе он имел вот это. — Кол продемонстрировал мне уродливого вида пистолет-автомат с искусно расточенным стволом. — В магазине был один патрон.
Я наклонилась к Феликсу-8 и с минуту разглядывала его.
— Кто послал тебя?
Феликс-8 молча ухмыльнулся и взглянул на цепь, надежно защелкнутую вокруг его лодыжки.
— Чего тебе надо?
Феликс-8 по-прежнему молчал.
— Где ты был последние шестнадцать лет?
Ответом на все мои вопросы был ноль внимания и фунт презрения, и спустя пять минут мы с Колом покинули изолятор.
— Кто сообщил о нем?
— Твой сталкер… как его?
— Мильон.
— Ага. Он решил, что Феликс-восемь тоже сталкер, и собирался его шугануть, но, заметив отсутствие блокнотов, фотоаппаратов и даже пальто с капюшоном, позвонил мне.
Я задумалась. Если Феликс-8 снова идет по моему следу, значит, кто-то из семейства Аид жаждет мести, а они большие специалисты по этой части. Я уже сталкивалась с Аидами и полагала, что они усвоили урок. Я лично одержала верх над Ахероном, Аорнидой и Коцитом, оставались только Лета и Флегетон. Лета был в семье белой вороной и большую часть времени отдавал благотворительности, а вот Флегетон пропал из поля зрения в середине девяностых, несмотря на многочисленные облавы ТИПА-5 и мои собственные розыски.
— Какие будут предложения? — спросила я. — Он не подпадает ни под одну из категорий, дающих нам моральное право удерживать его под стражей без суда и следствия. В конце концов, он всего лишь носит лицо Феликса — внутри он просто стертый Дэнни Шанс, примерный семьянин и отец двоих детей, пропавший без вести в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году.
— Согласен, держать мы его не можем, — отозвался Кол, — но если его выпустить, он тебя прикончит.
— Я проживу больше ста лет, — пробормотала я. — Я знаю, я встречалась с будущей собой.
Но речи моей недоставало убежденности. Я повидала достаточно примеров парадоксальной природы времени и понимала, что встреча с будущей мной никоим образом не гарантирует долгой жизни.
— Мы продержим его двадцать четыре часа, — решила я. — Я кое-что выясню и постараюсь вычислить, кто из Аидов за этим стоит — если это они. Он может просто пытаться выполнить последний полученный им приказ. В конце концов, ему велели убить меня, но насчет сроков никто ничего не говорил.
— Четверг… — начал Кол тоном, который я узнала и который мне не понравился.
— Нет, — быстро ответила я, — даже не обсуждается.
— Он возражал бы быть убитым только по одной причине, — заметил Кол раздражающе прозаичным тоном. — Это означало бы, что он не сумел выполнить поставленную хозяином задачу — убить тебя.
— Я слышу тебя, Кол, но он ничего дурного не сделал. Дай мне один день, и, если я ничего не найду, мы передадим его Брэкстону.
— Ну и ладно, — надулся Кол.
— Вот еще что, — сказала я, когда мы вернулись на склад ковров. — Дядя Майкрофт вернулся в виде призрака.
— Бывает, — пожал плечами Кол. — Он казался материальным?
— Как мы с тобой.
— Сколько длилось воплощение?
— Минут семь.
— Тогда ты застала его первое появление. Первопризраки самые плотные.
— Может, и так, но я хотела бы знать, зачем он появился.
— Царство мертвых мне кое-чем обязано, — небрежно отозвался Кол, — так что я выясню. Кстати, ты уже рассказала Лондэну про все это ТИПА-безумие?
— Расскажу сегодня вечером.
— Не сомневаюсь.

Я дошла до своего кабинета, заперла дверь и сменила дурацкую униформу «Акме» на более удобную одежду. Придется побеседовать с Аорнидой насчет Феликса-8, хотя она меня, скорее всего, пошлет — в конце концов, по моей милости ее запетлевали на тридцать лет, семь из которых она уже оттрубила, и вряд ли ее злобная душонка преисполнилась сердечного благоволения в мой адрес.
Я дошнуровала ботинки, наполнила бутылку водой и сунула ее в сумку на плече. «Ковры Акме» служили прикрытием для моей подпольной ТИПА-деятельности, но сама она служила прикрытием еще для одной работы, о чем знал только Безотказэн. Если Лондэн проведает про ТИПА, он расстроится; если выяснит про беллетрицию — рехнется. Вскоре после нападения Минотавра во время Суперкольца-88 мы с Лондэном имели разговор по душам, в ходе которого я пообещала ему бросить беллетрицию: мой первейший долг — быть женой и матерью. На том и порешили. К сожалению, другой первейший долг был перед литературой — вымыслом.
Не в силах примирить эти два долга, я следовала обоим и слегка привирала — ну, на самом деле изрядно врала, — чтобы зашпаклевать зияющую трещину между моими привязанностями. Делалось это отнюдь не с легким сердцем, но исправно работало последние четырнадцать лет. В беллетриции я не получала ни пенни, а работа была опасна и абсолютно непредсказуема. А еще я любила ее за то, что она позволяла мне максимально приблизиться к повествованию. Проще было отобрать легальную головку сыра у гурмана, привыкшего есть лимбургский сыр пять раз в день, чем отвадить меня от литературы. Но, черт подери, я же справлялась!

Я села, глубоко вздохнула и открыла хранившийся в сумке Путеводитель. Его выдала мне миссис Накадзима много лет назад, и он служил мне пропуском в мир по ту сторону печатной страницы. Я опустила голову, очистила сознание, насколько сумела, и начала читать. Слова эхом отдавались вокруг, словно музыка ветра, и казались тысячью светлячков. Комната вокруг подернулась рябью и поплыла, затем с чпоканьем вернулась на место, в «Ковры Акме». Проклятье. Последнее время это случалось все чаще. Некогда я была прирожденным книгопрыгуном, но с годами навык утратился. Я набрала побольше воздуха и попробовала еще раз. Музыка ветра и светлячки вернулись, комната снова исказилась и вытянулась вокруг меня бочонком, затем пропала из виду и сменилась калейдоскопом картинок, звуков и эмоций, когда я пересекла границу между реальным и написанным, настоящим и вымышленным. С шумом, подобным отдаленному водопаду, и теплым ощущением, как от летнего дождя и котят, я перенеслась из «Ковров Акме» в Суиндоне в прихожую большого загородного дома времен короля Георга.

Глава 4
Беллетриция

Беллетрицией называется полицейское агентство, действующее внутри книг. Опираясь на совокупную интеллектуальную мощь Главного текстораспределительного управления, оперативники прозоресурса беллетриции без устали трудятся для поддержания целостности повествования на страницах всех когда-либо написанных книг — неблагодарное порой занятие. При этом агенты беллетриции ухитряются как-то изворачиваться в попытках примирить изначальный авторский замысел и читательские ожидания с набором строгих и в основном бессмысленных бюрократических правил, налагаемых Советом жанров.

Прихожая была просторная, с широкими венецианскими окнами, за которыми открывался прекрасный вид на обширные парковые угодья по ту сторону усыпанной гравием подъездной дорожки и безупречно спланированных цветочных клумб. Стены прихожей были обиты изысканными шелками, деревянная отделка сияла, а мраморный пол был отполирован так тщательно, что я видела в нем свое отражение. Я торопливо залила в себя пол-литра воды (в последнее время процесс книгопрыгания вызывал у меня опасную степень обезвоженности) и набрала на мобильном комментофоне номер «Трансжанровых перевозок», чтобы вызвать такси на время через полчаса, ибо они всегда заняты и лучше заказывать заранее. Затем осторожно огляделась — не с целью засечь надвигающуюся опасность, ведь это была мирная предыстория остиновской «Гордости и предубеждения». Нет, я хотела убедиться, что поблизости не видно моего нынешнего беллетрицейского курсанта. Больше всего мне хотелось, чтобы не пришлось иметь с ней дела до окончания летучки.
— Доброе утро, мэм! — выпалила она, возникнув передо мной так внезапно, что я едва не вскрикнула.
Речь ее отличалась избыточным воодушевлением, свойственным неизлечимо здоровым людям, — черта, начавшая меня раздражать вскоре после того, как двадцать четыре часа назад я согласилась оценить ее профпригодность.
— Обязательно впрыгивать так резко? — возмутилась я. — Ты меня чуть до инфаркта не довела!
— Ой! Простите. А я вам завтрак принесла.
— Ну, в таком случае… — Я заглянула в протянутый мне пакет и нахмурилась. — Погоди минутку, это не похоже на сэндвич с беконом!
— Так и есть. Это хрустящая чечевичная лепешка на соевом молоке и с соевым творогом. Способствует очистке организма от шлаков. От бекона у вас точно будет инфаркт.
— Как предусмотрительно с твоей стороны, — ядовито заметила я. — Тело есть храм, да?
— Именно. И кофе я вам не принесла, потому что от него давление поднимается. Вот, энергетический напиток из свекольного сока и сока эдельвейса.
— А что случилось с осьминожьими чернилами и молоком гиппопотама?
— Кончились.
— Слушай, — сказала я, возвращая соевый корм для животных и пойло, — завтра третий и последний день твоей стажировки, а я еще ничего не решила. Ты хочешь стать агентом беллетриции?
— Больше всего на свете.
— Хорошо. Тогда, если ты хочешь, чтобы я подписала направление на дальнейшее обучение, тебе придется делать то, что тебе говорят. Если это значит убить граммазита, изловить неправильный глагол, одеть Квазимодо или даже нечто столь несложное, как принести мне кофе и булочку с беконом, значит, именно это ты и будешь делать. Понятно?
— Извините, — прошептала она и, подумав, добавила: — Тогда, наверное, это вам тоже не нужно? — Она продемонстрировала мне кусочек хрусталя.
— И что мне с ним делать?
— Носить. Он поможет настроить вашу систему энергетических вибраций.
— Единственная энергетическая система, в которой я нуждаюсь в данный момент, — это булочка с беконом. Может, ты и вегетарианка, но я-то нет. Я не ты — это ты версия меня. Ты можешь увлекаться таро, и йогуртом, и витаминами, и стоянием посреди кругов на полях голышом с закрытыми глазами и развернутыми к небу ладонями, но это все не ко мне, договорились?
Она понурилась, и я вздохнула. В конце концов, до какой-то степени я сама виновата. С тех пор как я попала в печать, мне, естественно, было любопытно познакомиться с вымышленной собой, но я и подумать не могла, что ей захочется поступить в беллетрицию. Однако вот она — Четверг Нонетот из «Великого фиаско Сэмюэла Пеписа». Поначалу мне было немного не по себе: она не просто походила на меня как близнец, но была физически неотличима. Что еще страннее, хотя описанные в «Фиаско Пеписа» события имели место шесть лет назад, она выглядела ровно на мои пятьдесят два года. Каждая трещинка и морщинка, даже ниточки седины, которые меня якобы не волновали, — она во всех отношениях была мной. Но только лицом — это я должна подчеркнуть особо. Она вела себя и одевалась не как я: она предпочитала более простые и ноские вещи. Вместо обычных джинсов, блузки и куртки она носила окрашенную натуральными красителями хлопковую юбку и пуловер домашней вязки. Войлочная торба заменяла ей сумку фирмы «Биллингем», а вместо стянутого алой резинкой хвоста у нее на голове красовался переплетенный холщовой ленточкой аккуратный пучок. И не случайно. Вытерпев ничем не оправданную агрессивность первых четырех книг про Четверг, я настояла на том, чтобы пятая отражала более трепетную часть моей натуры. К несчастью, мои пожелания были восприняты серьезнее, чем следовало, и в результате возникла Четверг-5. Она получилась чувствительной, заботливой, сострадательной, доброй, вдумчивой — и совершенно нечитабельной. Роман «Великое фиаско Сэмюэла Пеписа» продавался настолько плохо, что остатки тиража через полгода уценили, а до издания в бумажной обложке дело так и не дошло, чему я втайне радовалась. Четверг-5 могла бы себе жить-поживать в отставке по нечитабельности, если бы не ее внезапное желание поступить в беллетрицию и «внести свою лепту», как она это называла. Письменный экзамен и начальную подготовку она прошла, и теперь мне дали ее на трехдневную стажировку.
Дело продвигалось туго: ей придется совершить нечто воистину исключительное, чтобы реабилитироваться.
— Кстати, — сказала я, как будто меня только что осенило, — ты умеешь вязать?
— Это часть моей стажировки?
— Достаточно просто «да» или «нет».
— Да.
Я вручила ей наполовину связанный джемпер Пиквик.
— Можешь закончить его. Мерки вот на этом клочке бумаги. Это чехол для домашнего животного, — добавила я, когда Четверг-5 вытаращилась на полосатое вязание странной формы.
— Вы держите дома покалеченную медузу?
— Это для Пиквик.
— Ой! — воскликнула Четверг-5.— С удовольствием! У меня тоже дронт, ее зовут Пиквик-пять.
— Да ну!
— Ага… А как ваша потеряла хохолок?
— Это длинная история, в которой замешана соседская кошка.
— У моих соседей тоже кошка. Ее зовут… зовут…
— Соседская кошка-пять? — предположила я.
— Точно, — выдохнула она, потрясенная моими детективными способностями. — Вы с ней знакомы, да?
Я проигнорировала вопрос и толкнула двери в бальный зал. Мы пришли вовремя. Ежедневная летучка у Глашатая как раз начиналась.

Офис беллетриции помещался в заброшенном бальном зале Норленд-парка — резиденции Дэшвудов, надежно упрятанной в предыстории романа Джейн Остин «Разум и чувство». Досужие и, возможно, завистливые языки болтали, что это «по особой протекции», но мне лично никто никаких особых услуг не оказывал. Комната была выкрашена в нежно-голубой цвет, и там, где стены не украшала изящная лепнина, висели роскошные зеркала в золоченых рамах. Здесь и работала полицейская служба, функционировавшая внутри книг для поддержания порядка в опасно гибкой повествовательной среде. Мы называли эту службу беллетрицией.
Беллетриция давно окопалась в Норленде. Наш офис много лет не использовался для балов. Все пространство пола было заставлено столами, стульями, каталожными шкафами и завалено стопками документов. На каждом столе стоял отдельный комментофон с бронзовой трубкой, печатная машинка и лоток для входящих бумаг, который всегда казался больше, чем его предназначенный для исходящих собрат. Хотя в реальном мире электроника прочно вошла в повседневную жизнь, здесь, внутри вымысла, не было ни единого механизма, чье описание не уложилось бы в одну-две строки из-за его сложности. В документальной литературе дело обстояло иначе, у них передовые технологии из ушей лезли, но мы в какой-то мере гордились, что, вполовину уступая им по мощностям, работаем в восемь раз эффективнее. Я на мгновение замерла. Входя в офис беллетриции, я всегда чувствовала легкое головокружение, даже после шестнадцати лет работы. Глупо, ей богу, но я ничего не могла с собой поделать.
— Как раз вовремя! — рявкнул командор Брэдшоу, стоявший на столе, чтобы его лучше было видно.
Самый старый сотрудник беллетриции в прошлом был главным героем «Командора Брэдшоу», цикла захватывающих повестей для мальчиков про приключения в колониях. В наши дни эта морально устаревшая ура-патриотическая ветвь имперской британской литературы окончательно растеряла читателей, что было невеликой потерей (командор первый это признавал) и позволило ему занять пост главы беллетриции, Глашатая, каковой он занимал дважды — уникальный случай! Супруги Брэдшоу были моими лучшими друзьями. Жена командора, Мелани, нянчила и Пятницу, и Вторник, и хотя Дженни исполнилось десять и за ней уже не требовалось постоянно присматривать, Мел по-прежнему оставалась с нами. Она любила наших детей, будто собственных. Своих они с Брэдшоу не завели, и это неудивительно, ведь Мелани была гориллой.
— Все здесь? — спросил командор, окидывая внимательным взглядом кучку агентов.
— Гамлет разбирается с потенциально разрушительным всплеском разумного поведения в «Отелло», — доложил мистер Файнсет, мужчина средних лет, одетый в поношенную форму торгового флота. — Он еще говорил, что ему надо зачем-то повидаться с Яго.
— Это насчет их побочной шекспировской пьесы «Яго против Гамлета», — вставила Красная Королева, которая на самом деле была вовсе не настоящая королева, а очеловеченная игральная карта из «Алисы в Стране чудес». — Он что, всерьез надеется убедить Совет жанров согласиться на тридцать девятую пьесу Шекспира?
— Случались и более странные вещи, — вздохнул Брэдшоу. — Где Питер и Джейн?
— У новой кисоньки из «Тигра, который пришел на чай» приступ страха перед публикой, — сказала леди Кавендиш, — а потом им надо еще разобраться с непослушным вагоном в «Паровозах-близнецах».
— Очень хорошо. — Брэдшоу позвонил в колокольчик. — Заседание беллетриции номер сорок три тысячи триста шестьдесят девять объявляю открытым. Пункт первый: число персонажей, пытающихся сбежать в реальный мир, в этом месяце выросло. У нас было семь попыток, все они пресечены. Совет жанров предельно ясно дал понять, что это недопустимо без Транзитного письма, а любой пойманный при пересечении или попытке пересечения границы будет сведен к тексту на месте.
Повисло молчание. Я единственная регулярно пересекала границу, но никому не нравилась идея сведения кого-либо к тексту, независимо от того, заслуженно или нет. Это было необратимо и ближе всего к смерти в вымышленном мире.
— Я не говорю, что вы обязаны это делать, — продолжал Брэдшоу, — и хочу, чтобы вы использовали все прочие способы, прежде чем применить крайнюю меру. Но если это окажется единственным вариантом, вам придется прибегнуть к нему. Пункт второй: прошло уже шесть месяцев, а никаких признаков двух последних томов «Бравого солдата Швейка» так и не обнаружено. Если вестей и дальше не будет, мы просто сложим четыре тома в один и неохотно закроем дело. Четверг, тебе в Кладезе не попадалось ничего наводящего на мысли о краже с целью разборки на запчасти?
— Не попадалось, — ответила я, — но я говорила с нашим коллегой из чешской беллетриции, и он сказал, что у них эти два тома тоже пропали.
— Чудесная новость! — выдохнул Брэдшоу с явным облегчением.
— То есть как?
— А так: это теперь не наша проблема. Пункт третий: необъяснимое исчезновение комизма из романов Томаса Харди по-прежнему вызывает большую озабоченность.
— Я думал, мы положили этому конец, — заметил император Зарк.
— Ничего подобного, — возразил Брэдшоу. — Мы пытались заменить вытекшие комические элементы, привнеся свежие извне, но поскольку уныние заложено в самой природе романов уэссекского цикла, оно постепенно начинает преобладать. Трудно поверить, что «Джуд Незаметный» некогда являлся одним из самых уморительно-смешных романов в англоязычной литературе!
Я подняла руку.
— Да, Четверг?
— А вам не кажется, что жанр комедии может подкапывать книги с целью извлечения смеха? Вы же знаете, с какой легкостью эти ребята тащат и переиначивают все и отовсюду ради самого завалящего «хи-хи».
— Возможно, но нам нужны весомые улики. Кто хочет прочесать комедию на предмет юмора из Томаса Харди для сбора доказательств?
— Я, — опередила меня Красная Королева.
— Тогда за дело. Если они действительно высасывают комическое из «Джуда», то времени у нас немного. Теперь, когда фарс, блестящие остроты и эксцентричные ремарки убраны, дальнейшее вымывание резервов беспечности из романа доведет книгу до состояния отрицательного комизма. Она станет невыносимо мрачной — просто жалкой.
Мы на минуту представили это себе. Всего тридцать лет назад все романы Харди были действительно очень смешны — практически бездумно легкомысленны. В настоящий момент дошло до того, что в поисках хоть намека на хеппи-энд настоятельно рекомендовалось читать книги Харди задом наперед.
— Пункт четвертый, — продолжал Брэдшоу. — Кое-какие жанровые перегруппировки.
Послышался отчетливый вздох, и несколько агентов утратили интерес к происходящему. Это был один из тех скучных, но важных моментов, которые, имея весьма отдаленное отношение к обсуждаемой книге, слегка изменяли методы работы с ней. Мы должны были знать, к какому жанру принадлежит роман, — порой это оказывалось не вполне очевидно, а когда книга захватывала два или больше жанров, мог завариться такой беллетрицейский компот, что нам грозило бы увязнуть в нем на годы. Все полезли за блокнотами и карандашами, пока Брэдшоу изучал список.
— «Колесницы богов» Эриха фон Дэникена переведены из документальных в художественные, — начал он и сделал паузу, чтобы мы успели записать, — а оруэлловский «1984» более не является чистым вымыслом, поэтому переведен в документалистику. Воннегутовские «Сирены Титана» теперь не научная фантастика, а философия.
Вот это и впрямь хорошая новость: я уже много лет считала так же.
— Поджанр литературной непристойности наконец распущен после перевода «Фанни Хилл» и «Молл Фландерс» в разряд бульварных романов, а «Любовника леди Чаттерлей» — в социальную драму.
Мы прилежно все это записали, и Брэдшоу продолжил:
— «История Тома Джонса» теперь романтическая комедия, «История О» переходит в жанр эротического романа, так же как «Лолита» и «Автобиография блохи». В результате пересмотра отдельных жанров оруэлловский «Скотный двор» теперь относится не только к аллегорическому и политическому жанрам, но также распространяется на драму о животных и произведения для детей и юношества.
— Четыре жанра плохо, два хорошо, — пробормотал мистер Файнсет.
— Извините?
— Ничего.
— Хорошо, — сказал Брэдшоу, поглаживая большой белый ус. — Пункт пятый: все произведения Джейн Остин отправлены на ремонт. Все потусторонние прочтения мы переадресуем на подарочное издание книжного клуба, и я хочу, чтобы кто-нибудь патрулировал ее творчество, пока оригиналы не вернутся в строй. Добровольцы есть?
— Я пойду, — сказала я.
— У тебя курсант на стажировке, Четверг. Еще кто-нибудь?
Леди Маргарет Кавендиш подняла руку. Некогда она была реальным человеком, что необычно для литературного персонажа. Блестящая аристократка семнадцатого века, весьма сведущая в поэзии, женских вопросах и саморекламе, наша леди Кавендиш вышла из тенденциозной биографии. Раздраженная оскорбительными намеками, столь часто выпадающими на долю оклеветанных мертвецов, она сбежала оттуда на яркие огни беллетриции, где весьма преуспела, особенно в жанре поэзии, с которым остальные не особенно любили возиться.
— Что нужно делать?
— В сущности ничего — просто поддерживать присутствие, чтобы какой-нибудь шаловливый персонаж-дублер дважды подумал, прежде чем вставить собственный диалог или попытаться что-нибудь «улучшить».
Леди Кавендиш пожала плечами и кивнула в знак согласия.
— Пункт шестой, — произнес Брэдшоу, снова сверяясь со списком. — Падение Потусторонних рейтингов чтения.
Он взглянул на нас поверх очков. Мы все знали о проблеме, но рассматривали ее скорее как системные затруднения, нежели как нечто такое, на что можно повлиять на уровне внутрикнижной полицейской работы.
— Потусторонний читательский индекс по-прежнему падает, тысяча семьсот восемьдесят второй день подряд, — доложил Брэдшоу, — и хотя определенные книги читать будут всегда, все чаще и чаще малые классики и масса художественных произведений вообще подолгу простаивают, даже не будучи открываемы. Из-за этого Главное текстораспределительное управление беспокоится, как бы заскучавшие персонажи менее значительных книг не попытались перебраться на работу в более популярные романы, что, несомненно, вызовет трения.
Мы дружно молчали. Выводы были очевидны для всех: литературные персонажи в Книгомирье — народ неуравновешенный, и немного надо, чтобы вспыхнул бунт.
— На данный момент больше ничего сказать не могу, — заключил Брэдшоу, — поскольку это лишь потенциальная проблема, но отдавайте себе отчет в происходящем. Последнее, что нам сейчас надо, — это банда рассерженных книгомирян, осаждающих Совет жанров с требованиями права быть прочитанными. Ладно, пункт седьмой: вирус ПАТОКа-15Х снова всплыл в Диккенсе, конкретно в сцене смерти Маленькой Нелл, которая теперь настолько невыносимо приторна, что даже наша дорогая, нежная, терпеливая, благородная Нелл пожаловалась. Надо связаться с Подразделением по борьбе с текстовыми инфекциями, чтобы они с этим разобрались. Добровольцы есть?
Фойл неохотно поднял руку. Работа на ПБТИ никогда не пользовалась популярностью, ибо по ее завершении приходилось долго сидеть в карантине. Большая часть викторианских мелодрам была в той или иной степени заражена ПАТОКой-15Х, и вину за это нередко возлагали на несоблюдающих гигиену агентов беллетриции.
— Пункт восьмой: набор в беллетрицию. Процент новобранцев, достигающих статуса полноправного агента, на данный момент составляет восемь из ста, по сравнению с двадцатью двумя процентами три года назад. Я не говорю о необходимости снизить требования, но сенатор Жлобсворт пригрозил навязать нам агентов, если мы сами не в состоянии их набрать, а нам этого не надо.
В ответ все согласно закивали. Совсем недавно несколько очередных курсантов выказали полную несостоятельность. Никому не улыбалось пахать за десятерых, но и наводнять контору дуболомами тоже не хотелось.
— Итак, — продолжил Брэдшоу, — исходя из того, что плохой курсант есть результат плохого обучения, я хочу, чтобы все вы постарались уделить им чуть больше своего времени. — Он положил папку. — На сегодня все. Старайтесь изо всех сил, держите меня в курсе дела, а что касается техники безопасности, у нас хорошие новости: можно пропустить занятия по ТБ ради экономии времени, но доделать все документы нужно обязательно. Удачи всем, и… берегите себя.
Все тут же заговорили между собой, а я, велев Четверг-5 ждать меня у стола, стала пробираться сквозь небольшую толпу, чтобы поговорить с Брэдшоу. Я поймала его на пути к его собственному рабочему месту.
— Вы хотите, чтобы я представила отчет по ремонту Джейн Остин? — спросила я. — На то есть особые причины?
Брэдшоу одевался, как и следует ожидать от колониального белого охотника: костюм-сафари с шортами, пробковый шлем и револьвер в кожаной кобуре. Необходимость в таком наряде, разумеется, давно отпала, но командор был человеком привычки.
— Это в основном для отвода глаз, — заявил он. — Я и впрямь хочу, чтобы ты взглянула на это, но есть еще кое-что, насчет чего мне интересно твое мнение, — нечто, о чем я не хочу сообщать сенатору Жлобсворту, по крайней мере пока.
Сенатор Жлобсворт возглавлял Совет жанров и являлся могущественной фигурой. Внутренняя политика беллетриции порой складывалась непросто, а в отношении Жлобсворта мне следовало проявлять особую дипломатичность — я часто спорила с ним в дискуссионной палате. От меня как от единственного настоящего человека в Книгомирье нередко требовали совета, но редко бывали ему рады.
— Что нужно сделать?
Брэдшоу задумчиво потеребил усы.
— Нам доложили кое о чем, похоже транслитеральном.
— Опять?
Так называлось все, что попадало сюда из реального мира — с Той Стороны. Я, разумеется, тоже являлась транслитералом, но этот термин, как правило, употреблялся применительно к кому-либо или чему-либо, пересекшему границу неожиданно.
Брэдшоу вручил мне клочок бумаги с заголовком книги.
— По мне, лучше тебе этим заняться, ты ведь потусторонница. Ценю женщин из настоящей плоти и крови. Кстати, как дела у Четверг-пять?
— Никак, — ответила я. — Робость ее в конце концов погубит. Разбираясь с очками в «Повелителе мух», мы наткнулись на граммазита, так она решила оправдать вербизоида за недостаточностью улик и крепко обняла его.
— Какого типа вербизоид? Непереходный?
Я печально помотала головой:
— Дваждыпереходный.
Брэдшоу негромко присвистнул. Он не шутил насчет проблем набора и заинтересованности сенатора Жлобсворта в этом вопросе. Даже я знала, что имеются минимум три совершенно негодные кандидатуры, которые Жлобсворт настоятельно рекомендует «пересмотреть».
— Ей повезло, что в ее теле остался хоть один глагол, — помолчав, произнес Брэдшоу. — Дай ей три полных дня, прежде чем выгнать, ладно? Если она вздумает подать на нас жалобу, пусть все будет по закону.
Я заверила его, что так и сделаю, и направилась обратно к своему столу, где Четверг-5 сидела на полу в позе лотоса. Я быстро перебрала гору папок с делами, высившуюся у меня на столе. В какой-то безрассудный момент я вызвалась просмотреть беллетрицейские «глухари», полагая, что их окажется штуки три-четыре. Как выяснилось, накопилось более сотни всевозможных нарушений, начиная от случайных флуктуаций сюжета до необъяснимой и безвременной кончины Чарльза Диккенса, некогда прожившего достаточно долго, чтобы закончить «Эдвина Друда». Я обрабатывала, сколько успевала, а это получалось немного.
— Так, — сказала я, натягивая куртку и хватая сумку, — отчаливаем. Не отставай и делай в точности как я скажу, даже если это означает убийство граммазитов. Либо они, либо мы.
— Либо они, либо мы, — без воодушевления повторила Четверг-5, закидывая свою войлочную сумку на плечо в точности как я.
Тут я замерла и уставилась на стол. Все было переложено по-другому.
— Четверг, — раздраженно заметила я, — ты опять устроила у меня на столе фэн-шуй?
— На самом деле это гармонизация, — с некоторой робостью ответила она.
— Ладно, больше так не делай.
— Почему?
— Просто… просто не делай, и все.

Глава 5
Учебный день

Книгомирье для непосвященного — что минное поле, поэтому ученичество необходимо. Недостаточная подготовка унесла больше агентских жизней, чем граммазиты. Один неверный шаг в воображаемо-запутанном мире вымысла — и неопытный курсант беллетриции может оказаться написан с орфографической ошибкой, спряжен или сведен к тексту. Моей наставницей была первая мисс Хэвишем, и мне нравится думать, что это ее мудрые советы позволили мне прожить так долго. Многим курсантам не удалось. Средний срок жизни необстрелянного новобранца в Книгомирье составлял около сорока семи глав.

Мы вышли из-под колоннады парадного входа в Норленд-парк и окунулись в тепло и солнечный свет. Повествование давно переместилось вместе с семейством Дэшвудов в Девон, и в нашем, незадействованном уголке «Разума и чувства» было тихо. С одной стороны томно прислонилась к дереву оседланная лошадь, совсем рядом с ней на земле сидел пес. В кронах деревьев пели птицы, в вышине медленно ползли облака. Все они были, разумеется, одинаковые, и солнце не перемещалось по небу, как дома, и коли уж на то пошло, птичья трель повторялась каждые двадцать секунд. Все это были проявления так называемой сюжетной экономии, минимального описания, достаточного для создания антуража. Таково Книгомирье — в основном упорядоченное, без сочной фактуры, придаваемой реальному миру естественной хаотичностью.
Несколько минут мы молча сидели в ожидании моего такси. Я думала о практически лысой Пиквик, Пятницыной ознакомительной встрече с Хроностражей, возвращении Феликса-8 и своем вероломстве по отношению к Лондэну. Четверг-5 не ведала таких печалей — она читала астрологический раздел в главной газете Книгомирья «Слово». Спустя какое-то время она сказала:
— У меня сегодня день рождения.
— Знаю.
— Знаете? Откуда?
— Неважно.
— Послушайте, что говорится в гороскопе: «Если у вас сегодня день рождения, возможно увеличение количества почты. Ожидайте подарков, дружеских поздравлений от людей и сюрпризов по случаю. Вероятен торт». Это так таинственно… Интересно, сбудется ли что-нибудь из этого?
— Понятия не имею. Ты обратила внимание на количество миссис Дэнверс, попадавшихся тебе на глаза в последние дни?
Я упомянула об этом, потому что две из них были замечены в Норленд-парке в то утро. Они становились привычной деталью литературного пейзажа, с вороватым видом околачивались в популярных книгах вне читательского поля зрения и недобро зыркали на любого, кто интересовался, чем это они заняты. Избыток миссис Дэнверс к Книгомирье объяснялся просто. Генератов, будущих персонажей, создают лишенными каких бы то ни было отличительных черт, без характера и пола, а затем расквартировывают по книгам, пока не вызовут на обучение в школе персонажей. Оттуда их посылают либо населить книги, находящиеся в процессе сборки, либо занять место персонажей, подлежащих отставке или замене. Загвоздка в том, что генераты имеют хамелеонское обыкновение уподобляться сильному ведущему персонажу, и когда шесть тысяч впечатлительных генератов поселили в «Ребекке», все, кроме восьми, сделались миссис Дэнверс, зловещей домоправительницей Мандерли.
Поскольку зловещие домоправительницы нынче не особенно востребованы, их в основном использовали в качестве одноразовых беспилотных снарядов для Антиочепяточной группы быстрого реагирования или даже для усмирения мятежей и других общественных беспорядков. Нас, беллетрицию, беспокоило их превращение в новый уровень полицейского воздействия, подотчетный только Совету жанров, что упорно отрицалось.
— Миссис Дэнверс? — переспросила Четверг, изучая универсальное руководство по гаданию на чаинках. — У меня в книгах водятся одна-две, но я думала, так полагается.
— Скажи, — продолжала я для поддержания разговора, — с какой стороной Книгомирья тебе хотелось бы ознакомиться, пока ты под моим началом?
— Ну, — изрекла она, помолчав, — мне хотелось бы посмотреть, как все происходит в повествовании в момент изложения в устной традиции. Я слышала, там реально голова кругом идет.
Она не ошибалась. Это изматывало, как живая импровизация в театре: произойти могло все, что угодно.
— Не вариант, — отрезала я, — и если услышу, что ты хоть близко подошла к ТрадУст, больше шагу из «Великого фиаско Сэмюэла Пеписа» не ступишь. Там не как в книгах, где все распланировано и упорядочено. Ты не представляешь, насколько устная традиция динамична. Измени в ней что-нибудь — и у рассказчика случится инсульт, в прямом смысле.
— Что случится?
— Мозговое кровоизлияние. То же самое можно сказать и о поэзии. Нечего и думать соваться туда без ясной головы на плечах.
— Почему?
— Она как большая эмоциональная лупа. Все чувства обострены до опасной степени. Ты можешь узнать о себе такое, чего в жизни не знала — и никогда не хотела знать. У нас есть поговорка: «В прозе можно потеряться, но в поэзии — найтись». Это как увидеть себя со стороны пьяной.
— Ах-ха, — тихонько отозвалась она.
Последовала пауза.
— Ты что, никогда не напивалась?
Она помотала головой.
— Думаете, мне следует попробовать?
— Оно того не стоит.
Тут меня осенило.
— Ты когда-нибудь бывала в Совете жанров?
— Нет.
— Печальное упущение. Туда-то мы для начала и отправимся.
Я вытащила мобильный комментофон, чтобы позвонить в «Трансжанровые перевозки» и выяснить, куда запропастилось мое такси. Причина вызова машины была не вполне очевидна для Четверг-5, которая, как и большинство обитателей Книгомирья, могла перепрыгнуть в любую ранее посещенную книгу с раздражающей легкостью. Прыгать внутри литературы у меня получалось в двадцать раз лучше, нежели в нее, но все равно довольно скверно. Чтобы попасть внутрь, мне требовалось прочесть целый абзац, а если нужного отрывка в Путеводителе не оказывалось, то приходилось топать пешком через Великую библиотеку или брать такси — ежели таковое имелось.
— А разве не быстрее просто книгопрыгнуть? — спросила Четверг-5 с досадной прямотой.
— Вы, молодежь, всегда торопитесь, — проворчала я. — Кроме того, ходить солиднее, и обзор, как правило, лучше. Однако, — добавила я, не выдержав характера, — раз такси до сих пор нет, придется прыгать.
Я вынула Путеводитель, нашла нужную страницу и прыгнула из «Разума и чувства» в Великую библиотеку.

Глава 6
Великая библиотека и Совет жанров

Текстуальное сито придумано и создано литтехом, технологическим подразделением беллетриции. Текстуальное сито — фантастически полезное и совершенно необъяснимое устройство, позволяющее пользователю просеивать и процеживать текст с целью выделить определенную цепочку знаков. Бесконечно изменчивое, хорошо настроенное текстуальное сито в режиме «полной непрозрачности» способно отразить книгу целиком, а в «тонком» режиме — аккуратно извлечь паутинку из романа на полмиллиона слов.

Я очутилась в обшитом деревянными панелями длинном темном коридоре, по обе стороны которого, от устланного толстым ковром пола до сводчатого потолка, высились книжные полки. Ковер был покрыт изящным узором, потолок украшен богатой лепниной с изображением сцен из классики, и на каждом карнизе красовался мраморный бюст писателя. Высоко надо мной через равные промежутки располагались изысканно отделанные круглые проемы, пропускавшие свет, который, отражаясь от полированного дерева, усиливал особую атмосферу библиотеки. По центру коридора тянулся длинный ряд читальных столов, на каждом стояла бронзовая лампа с зеленым абажуром. Оба конца коридора терялись во тьме.
Впервые я попала в Великую библиотеку шестнадцать лет назад, и с тех пор ни единого слова не изменилось в ее описании. Сотни миль стеллажей содержали не только все написанные книги, но и все издания всех книг. Все когда-либо опубликованное в реальном мире имело двойника, хранившегося в бесконечных коридорах.
Четверг-5 присоединилась ко мне, и мы двинулись по коридору к перекрестку в самом сердце Библиотеки. Надо, однако, понимать, что Библиотека не являлась реальной ни в каком смысле этого слова, как и все остальное Книгомирье. Библиотека была так же условна, как и хранившиеся в ней книги; ее облик определялся не только базовым описанием, но и моей интерпретацией того, как могла бы выглядеть Великая библиотека. По этой причине Библиотека слегка изменялась в зависимости от моего настроения, была то темной и мрачной, то светлой и полной воздуха. Я давно усвоила, что чтение — такой же творческий процесс, как и писание, а порой и больше. Когда мы читаем об умирающих лучах заходящего солнца или громе и шипении приливной волны, наша заслуга не меньше авторской. В конце концов, всю работу делает читатель — писатель, может, вообще давно умер.
Мы приблизились к другому коридору, пересекавшему наш под прямым углом. В середине перекрестка зиял большой круглый провал, огражденный коваными чугунными перилами, с надежно закрепленной на одной стороне винтовой лестницей. Мы подошли к перилам и заглянули вниз. Не более чем в тридцати футах под нами я разглядела следующий этаж, в точности такой же, как наш. В середине этого этажа виднелся такой же круглый проем, сквозь который я видела еще один этаж, и еще, и еще, и так до самых глубин Библиотеки. То же самое было над нами.
— Тридцать три этажа опубликованных произведений, — ответила Четверг-5, когда я перехватила ее взгляд и вопросительно подняла бровь, — и тридцать три подвальных, где и создаются на самом деле книги, — Кладезь Погибших Сюжетов.
Я поманила ее к изысканно украшенным кованым дверям лифта и нажала кнопку вызова. Мы вошли в лифт, я с лязгом захлопнула створки, и электрический мотор с гудением понес нас наверх. Поскольку авторов, чьи фамилии начинаются на Ы, Ь и Ъ, исчезающе мало, двадцать восьмой, двадцать девятый и тридцатый этажи пустовали и, таким образом, были свободны для наших целей. На двадцать восьмом располагалась Антиочепяточная группа быстрого реагирования, двадцать девятый превратили, по сути, в склад, а тридцатый занимал законодательный орган, управлявший всем Книгомирьем, — Совет жанров.
Этот этаж не походил на все остальные этажи Великой библиотеки. Темное дерево, лепные потолки и бюсты давно почивших авторов уступали здесь место светлому, наполненному воздухом рабочему пространству, сквозь прозрачную крышу которого, поддерживаемую изогнутыми коваными стропилами, виднелись небо и облака. Я поманила Четверг-5 к большому видовому окну на дальней стороне коридора. Возле него в беспорядке стояли несколько стульев, образуя зону отдыха, устроенную для того, чтобы перетрудившиеся служащие Совета жанров могли на минутку расслабиться. Здесь я стояла со своей наставницей, первой мисс Хэвишем, почти шестнадцать лет назад.
— Снаружи Великая библиотека кажется меньше, — заметила Четверг-5, вглядываясь в поливаемое дождем заоконное пространство.
Она не ошиблась. Библиотечные коридоры внизу тянулись на две сотни миль в обе стороны и могли по мере необходимости увеличиваться, однако снаружи библиотека больше напоминала небоскреб «Крайслер», но только меньше двухсот ярдов в ширину и щедро украшенный скульптурами из нержавеющей стали. И хотя мы были всего лишь на тридцатом этаже, казалось, что мы находимся гораздо выше. Мне однажды довелось побывать на верхушке стодвадцатиэтажной башни «Голиафа» в Голиафополисе, и здесь казалось не ниже, чем там.
— А что это за башни? — спросила она, не отрываясь от окна.
Далеко внизу проступали из тумана кроны дремучего леса, а вокруг на разном расстоянии от нас были разбросаны другие башни, подобные нашей.
— Ближайшая — немецкая, — пояснила я. — Дальше французская и испанская. Сразу за ними арабская… а вон там — валлийская.
— Ой, — выдохнула Четверг-5, глядя на зеленую листву внизу.
— Совет жанров заботится о книгомирном законодательстве, — рассказывала я, направляясь по коридору к главному залу заседаний.
С момента нашего прибытия здесь стало более оживленно, всевозможные клерки сновали туда-сюда с папками, отчетами и так далее. Я думала, что в реальном мире слишком много бюрократии, но в бумажном она была всем. С годами я пришла к выводу, что во всех творениях человечества изначально заложены ошибка, зло и бюрократический официоз, и вымышленный мир ничем не отличается от реального.
— Совет управляет драматическими условностями, строго контролирует использование иронии, законодательно регулирует словоупотребление и через посредство Книжной инспекции решает, какие книги публиковать, а какие пустить на запчасти.
Мы вышли на смотровую галерею над главной дискуссионной палатой — просторным беломраморным залом со сводчатой крышей, поддерживаемой клепаными чугунными стропилами. В дальней части поднималось возвышение с резным креслом посередине и четырьмя поменьше с каждой стороны. Перед ними помещалась кафедра для выступающих, повернутая к выстроившимся в форме подковы столам для представителей различных жанров. Дальнюю стену палаты украшала огромная мозаика, изображавшая умозрительную расстановку жанров, висящих в Ничто. Единственным примечательным объектом в дискуссионной палате, помимо этого, являлся Читометр, отражавший неустанно обновляющееся число книг, прочитанных в мире за последние двадцать четыре часа. Этот прибор служил постоянным напоминанием о падении рейтинга чтения, беспокоившем Книгомирье последние пять лет, и когда цифры менялись — а это происходило каждые пять секунд, — число уменьшалось. Порой удручающе сильно. На кафедре кто-то разливался соловьем, а дискуссионная палата была заполнена едва ли на треть.
— Основные жанры сидят впереди, — объясняла я, — а поджанры расходятся от них радиусами, в порядке значимости и размера. Хотя Совет жанров занимается общими законодательными вопросами, каждый отдельный жанр может принимать собственные решения на местном уровне. Все они выдвигают сенатора для представительства перед Советом и отстаивания их собственных интересов. Порой дискуссионная палата куда больше напоминает обычный старомодный базар, нежели оплот демократии.
— А кто сейчас выступает? — спросила Четверг-5, когда на возвышение поднялся новый персонаж.
Он выглядел так, будто с утра не расчесывался; красивое лицо казалось глуповатым; босые ноги и расстегнутая до пояса рубаха довершали облик.
— Это Торопыга Глушак, сенатор от жанра бульварного романа, хотя, подозреваю, это не его настоящее имя.
— У них есть сенатор?
— Разумеется. У каждого жанра есть как минимум один, а в зависимости от популярности поджанров их может быть и несколько. У триллера, приходящегося поджанром политическому, шпионскому и приключенческому романам, их трое. У комедии, по последним подсчетам, шестеро, у криминального романа — двенадцать.
— Понятно. Так в чем же проблема бульварного романа?
— Это пограничный спор. Хотя каждая книга существует сама по себе и дрейфует в межжанровом пространстве, известном как Ничто, книги, принадлежащие к одному жанру, сбиваются в кучки для взаимной защиты, свободного обмена идеями и облегчения передвижения персонажей.
— Улавливаю. Рыбак рыбака видит издалека, да?
— Именно. Триллер благоразумно разместили рядом с Криминальным романом, который, в свою очередь, граничит с Социальной драмой, — прекрасный образец вдохновенной жанрографии к вящему взаимоулучшению обоих.
— А Бульварный роман?
— Какой-то идиот безрассудно поместил его между Богословием и Феминистской прозой, с крохотным княжеством Эротики далеко на севере и буферной зоной Комедии на юге, включающей в себя переходный жанр Альковного фарса. С Комедией и Эротикой Бульварный роман вполне ладит, но богословы и феминистки считают, что бульварники вообще не заслуживают отдельного жанра, и нередко стреляют через границу залпами велеречивых интеллектуальных возражений, что могло бы причинить значительный ущерб, будь хоть кто-то в Бульварном романе способен их понять. Со своей стороны, бульварники засылают к соседям диверсионные группы в мини, что отнюдь не радует феминисток, а уж богословов и подавно… или наоборот? В любом случае, вся эта история грозит перейти во всеобщую жанровую войну, если Совет жанров не вмешается и не вызовется стать посредником в мирном урегулировании конфликта. Совет жанров гарантирует бульварникам независимость при условии, что те согласятся на определенные… санкции.
— Какие?
— Запрет на импорт метафор, характеристик и пространных описаний. Торопыга Глушак страдает легкой манией величия, поэтому феминистки и богословы полагают, что сдерживание лучше, чем тотальное противостояние. К сожалению, Бульварный роман заявляет, что это хуже медленной изнурительной войны, ибо подобные санкции перекроют им путь возможного литературного развития за пределы ограниченного поля их деятельности.
— Не могу сказать, что особенно сочувствую им в этом деле.
— Это не важно. Твоя роль в беллетриции — всего лишь защищать статус…
Я оборвала фразу — похоже, в дискуссионной палате что-то происходило. В прекрасно срежиссированном отступлении от протокола делегаты швырялись бюллетенями, а Торопыга Глушак пытался перекричать глумливые вопли и свист. Я грустно покачала головой.
— Что это?
— То, чем бульварники угрожали уже некоторое время: они заявляют, что разработали и испытали… грязную бомбу.
— Грязную бомбу?
— Это плотно упакованная масса неуместных эпизодов, откровенных предложений и решительно ничем не обусловленных постельных сцен. «Грязные» элементы бомбы разлетаются в заранее установленное время и прикрепляются к любой незащищенной прозе. Учитывая избранную мишень, потенциальный ущерб неизмерим. Продуманно расположенная грязная бомба может разбросать плохо описанные сцены прелюбодеяния по всему пространству нудных богословских прений или забросить совершенно неоправданную сцену садомазохистского толка прямо в середину «Миссис Дэллоуэй».
Даже Четверг-5 стало ясно, что в этом нет ничего хорошего.
— А он на это способен?
— Вполне. Сенатор Глушак безумен, как свора мартовских зайцев, а включение бульварного романа в изданный Советом жанров перечень «Ось нечитабельности» наряду с занудными мемуарами и псевдоинтеллектуальной болтовней отнюдь не помогло делу. К ночи все Книгомирье будет в курсе, попомни мои слова! Пресса обожает бряцание оружием и тому подобный воинственный вздор.
— Мисс Нонетот! — донесся противный высокий голос.
Обернувшись, я увидела скользкого типа с остренькими чертами лица, облаченного в мантию. За спиной у него толпилась свита напыщенных ассистентов.
— Доброе утро, сенатор, — приветствовала я его поклоном, как того требовал этикет. — Позвольте представить вам мою ученицу, Четверг-пять. Четверг-пять, это сенатор Жлобсворт, председатель Совета жанров и глава Организации объединенных жанров.
Четверг-5 что-то нечленораздельно булькнула, пытаясь сделать книксен и поклониться одновременно. Сенатор кивнул в ее сторону, затем отпустил всех и отозвал меня к большому видовому окну.
— Мисс Нонетот, — произнес он негромко, — как дела в беллетриции?
— Бюджет трещит по швам, как обычно, — ответила я, давно привыкшая к манипуляторским приемчикам Жлобсворта.
— Это не дело, — отозвался он. — Если бы я мог рассчитывать на вашу поддержку в направлении политики в ближайшем будущем, уверен, мы могли бы исправить ситуацию.
— Вы очень добры, — парировала я, — но в своих решениях я буду исходить из того, что лучше для Книгомирья в целом, а не для отдела, где я работаю.
Глаза его сердито сверкнули. Он был главой Совета, но политические решения все же полагалось принимать большинством голосов, и это его страшно бесило.
— Учитывая, что Потусторонние рейтинги чтения практически перешли в стадию свободного падения, — заговорил он, и в тоне его прорезался рык, — мне казалось, вы охотно пойдете на компромисс по поводу этих ваших драгоценных сомнений.
— Я не иду на компромиссы, — решительно ответила я. — Мои решения основываются на том, что будет лучше для Книгомирья.
— Ладно, — неискренне улыбнулся Жлобсворт, — будем надеяться, что вы не пожалеете ни об одном из своих решений. Всего доброго.
И он удалился в сопровождении свиты. Угрозы его меня не пугали: он грозил — а я игнорировала — почти столько же, сколько мы знали друг друга.
— Я и не думала, что вы так близко знакомы с сенатором Жлобсвортом, — выпалила Четверг-5, едва присоединившись ко мне.
— Я присутствую на заседаниях высшего политического руководства как официальный ПБЗС. Будучи потусторонницей, я обладаю такими способностями к абстрактному мышлению и долгосрочному планированию, какие большинству литературных персонажей и не снились. Дело в том, что я редко следую правилам, и сенатору Жлобсворту это не нравится.

— Можно вопрос? — спросила Четверг-5, когда мы спускались на лифте обратно в Великую библиотеку.
— Конечно.
— Мне не совсем понятно, как работает технология вымыслопередачи в целом. То есть как получается, что книги, находящиеся здесь, читают там.
Я вздохнула. Курсантам полагалось попадать ко мне в ученики, предварительно усвоив азы. Эта же была зеленая, как «Брайтонский леденец». Лифт остановился на третьем этаже, и я распахнула створки. Мы вышли в один из бесконечных коридоров Великой библиотеки, и я махнула рукой в сторону полок.
— Хорошо. Вымыслопередача. Кто-нибудь из наставников объяснял тебе, хотя бы в общих чертах, как на самом деле работает связка «писатель — читатель»?
— По-моему, у меня в то утро живот болел.
Я приблизилась к полкам и поманила ее следом. Уже в ярде от книг я чувствовала, как их влияние согревает меня, словно горячая батарея. Но я ощущала не физический жар, а тепло хорошей истории, отлично рассказанной, — беспорядочную смесь сюжетов, витающую над книгами, словно утренняя дымка над озером. Я реально ощущала эмоции, слышала обрывки разговоров и видела образы, на мгновение преодолевшие притяжение, удерживающее их внутри повествования.
— Чувствуешь? — шепнула я.
— Что чувствую?
Я вздохнула. Книжный народ куда в меньшей степени настроен на восприятие повествования; здесь крайне редко кто-либо читает книги — разве что этого требует сюжет.
— Мягко положи руки на корешки.
Она сделала, как я велела, мгновение смотрела озадаченно, а потом улыбнулась.
— Я слышу голоса, — прошептала она в ответ, боясь разрушить очарование момента, — и водопад. И радость, предательство, смех… Молодой человек потерял шляпу…
— Ты чувствуешь сырую энергию вымыслопередачи, метод, благодаря которому все книги рассеиваются в воображении читателя. У нас По Ту Сторону книги походят на здешние не больше, чем фотография на оригинал. Эти книги живые, каждая сама по себе является маленькой вселенной, и за счет перекачивания энного количества этой энергии от них к их двойникам в реальном мире мы можем передавать повествование напрямую читателю.
Четверг-5 убрала руку от книг и решила проверить, как далеко она сможет отойти, не потеряв связи с ними, — всего на несколько дюймов.
— Перекачивание? Это не здесь вступают в действие текстуальные сита?
— Нет. Мне надо посмотреть кое-что для Брэдшоу, поэтому мы проверим смыслонакопитель — это краеугольный камень технологии вымыслопередачи.
Мы прошли еще несколько ярдов по коридору, и, тщательно сверившись с запиской Брэдшоу, я выбрала книгу из сбивающей с толку шеренги тезок, представлявших произведение во всем многообразии его воплощений. Я открыла том и взглянула на страницу статистики, где мигали в реальном времени цифры, отражающие Потусторонний рейтинг чтения, общее число существующих изданных экземпляров и еще много данных помимо того.
— Роскошное клубное издание двадцать девятого года в кожаном переплете, девять экземпляров из двух тысяч пятисот по-прежнему на руках, — объяснила я, — при этом на самом деле никто их не читает. Идеальный вариант для небольшого урока.
Я порылась в сумке и извлекла нечто вроде крупнокалиберного сигнального пистолета.
— Вы ожидаете неприятностей?
— Я всегда ожидаю неприятностей.
— Это не текстовыделитель? — спросила она с понятным замешательством, так как официально он оружием вовсе не являлся.
В основном текстовыделители использовались для выделения текста изнутри, чтобы находящегося там агента можно было срочно эвакуировать. Некогда важная часть экипировки, они использовались все реже и реже: с внедрением мобильных комментофонов подобные устройства становились излишни.
— Бывший, — ответила я, переламывая кургузое оружие и вынимая из кожаного мешочка один-единственный латунный патрон, — но я его переделала под ластиковую пулю.
Я дослала патрон в ствол, защелкнула пистолет и убрала в сумку. Ластиковые пули принадлежали к обширному семейству абстрактных технологий, разработанных для нас литтехом. Предназначенные для рассечения связей между буквами и словом, они были смертельны для любого существа текстового происхождения: единственное попадание такой пули — и несчастный превращался в кучу перемешанных букв и голубоватый дымок. Их использование строго контролировалось — только агенты беллетриции имели право их применять.
— Мамочки, — выдохнула Четверг-5, выслушав объяснение, — я вообще не ношу оружия.
— Была бы счастлива, если бы мне не приходилось этого делать, — проворчала я и, поскольку такси по-прежнему не наблюдалось, протянула томик ей. — На, давай посмотрим, как у тебя получается переносить в книги пассажиров.
Она без возражений взяла книгу, открыла ее и начала читать. У нее оказался хорошо поставленный голос, сочный и выразительный, и она быстро начала растворяться в воздухе. Я ухватила ее за рукав, чтобы не отстать, и она моментально обрела плотность — теперь таяла и расплывалась Библиотека. Еще несколько слов, и мы очутились в выбранной книге. Первое, что я увидела по прибытии, — это пылающие пятки главного героя. Что еще хуже, он этого не замечал.

Глава 7
Зонд в «Пиноккио»

Идея использовать сноски в качестве средства связи была предложена доктором Фаустом еще в 1622 году, но первая рабочая модель комментофона появилась только в 1856-м. Первая трансжанровая линия между социальной драмой и криминальным романом открылась в 1915 году, и с тех пор сеть расширялась и совершенствовалась. Впрочем, система далека от завершения: во многих книгах до сих пор только один платный комментофон, а множество произведений на внешних окраинах известного Книгомирья вовсе лишены связи.

Это был, разумеется, Пиноккио — его нос я узнаю везде. Когда мы прыгнули в игрушечную мастерскую на двадцать шестой странице, деревянная кукла — творение Джеппетто или Коллоди, в зависимости от точки зрения, — спала, задрав ноги на край жаровни. В мастерской было чисто и прибрано. Все доступное пространство заполняли незаконченные деревянные игрушки, а все столярные инструменты аккуратно висели на стене. В одном углу стояла койка, в другом буфет, а пол покрывали завитки стружек, но никаких тебе опилок или грязи. Таков вымышленный мир: разновидность сюжетной стенографии, исключающая убогое безобразие и фактуру, придающие сочность реальному миру.
Пиноккио громко храпел. Почти комично. Ступни у него дымились, а через несколько строк наступит утро, и у него вместо ног останутся обугленные обрубки. Он был не один. На буфете два сверчка смотрели по походному телевизору однодневные международные соревнования. Один, в смокинге и цилиндре из пробки от аптечного пузырька, держал сигарету в серебряном мундштуке, а у другого был сломанный усик, подбитый глаз и одна лапка на перевязи.
— Четверг Нонетот, — объявила я, показывая им беллетрицейский жетон. — А это… Четверг Нонетот.
— А которая настоящая? — спросил сверчок в шляпе из крышки от аптечного пузырька, довольно бестактно на мой взгляд.
— Я, — процедила я. — Разве не видно?
— Честно говоря, нет, — ответствовал сверчок, разглядывая нас по очереди. — Так… а кто из вас занимается йогой в голом виде?
— Это буду я, — радостно отозвалась Четверг-5.
Наверное, мой стон слышали все.
— А что такого? — Моя стыдливость ее удивила и позабавила. — Обязательно попробуйте как-нибудь. Это позволяет расслабиться и придает сил.
— Я не занимаюсь йогой, — огрызнулась я.
— Так займитесь и откажитесь от сэндвичей с беконом, и это добавит вам десять лет жизни.
Сверчок, четкостью произношения напоминавший Ноэля Кауарда, сложил газету и сказал:
— Знаете, к нам редко кто заходит. Последними тут побывали члены Итальянской переводческой инспекции, дабы убедиться, что мы сохраняем дух оригинала.
Внезапно он спохватился и указал на раненого сверчка, сидевшего рядом с ним.
— Какая грубость с моей стороны! Это Джим «Синяк» Макдауэлл, мой каскадер-дублер.
Судя по виду Синяка, трюк с ударом киянкой пошел не совсем так, как планировалось.
— Привет, — сказал сверчок-каскадер, смущенно пожимая плечами. — Накладка на тренировке. Какой-то придурок передвинул страховочный мат.
С этими словами он взглянул на второго сверчка, с безразличным видом попыхивавшего сигаретой и поглаживавшего свои усики.
— Печальная история, — заметила я для поддержки разговора (хорошие отношения с персонажами внутри Книгомирья — основа нашей работы). — Как давно вас читали в последний раз?
Сверчок в цилиндре вдруг засмущался.
— По правде говоря, — неловко пробормотал он, — нас вообще не читали. Ни разу за семьдесят три года. Роскошные клубные издания вроде нашего предназначены только для красоты. Но если нас все-таки соберутся прочесть, мы все будем проинструктированы и готовы.
— Я способен на гораздо большее, чем трюк с киянкой, — возбужденно добавил Синяк. — Хотите, я подожгу себя и выпаду из окна? Я умею очень убедительно дрыгать лапками.
— Спасибо, не надо.
— Жалко, — тоскливо отозвался Синяк. — Я бы хотел расширить свои навыки, чтобы подменять персонажей в эпизодах с перемещением на ходу из автомобиля на вертолет или с утаскиванием за ногу лошадью, что бы это ни значило.
— Когда оставшиеся девять экземпляров книги исчезнут, — заметил второй сверчок, — мы наконец освободимся и сможем получить новое назначение. Я учусь на главного героя в «Паутине Шарлотты».
— Вы не знаете, есть еще книги, где требуются сверчки-каскадеры? — с надеждой спросил Синяк. — Я отрабатывал очень опасный и вовсе не безрассудный прыжок через семнадцать мотоциклов на двухэтажном автобусе.
— А разве полагается не наоборот?
— Я тебе говорил, как-то оно странновато, — заметил второй сверчок, когда плечи Синяка поникли. — Но все это неважно, — добавил он, возвращаясь вниманием ко мне. — Вероятно, вы прибыли насчет… этой штуки?
— Так точно, сэр. Где она?
Сверчок указал тремя лапками на груду незаконченных игрушек в углу и, потеряв из-за этого равновесие, опрокинулся. Его дублер смеялся, пока тот грозно не зыркнул на него.
— Она появилась без предупреждения три дня назад — напрочь испортила мой выход.
— Я думала, вас не читают.
— Репетиции, милочка. Трагический дух необходимо регулярно освежать. А Синяку нравится отрабатывать его знаменитое «падение со стены после удара киянкой», а потом подергивание лапками и предсмертные судороги, которые у него так хорошо получаются.
Синяк промолчал, скромно изучая кончики усиков.
Я опасливо приблизилась к указанной сверчком части комнаты. Полускрытый за безголовой марионеткой и неошкуренной лошадкой-качалкой матовый металлический шар не превышал размером грейпфрут. Из верхней части торчали несколько антенн, а спереди — набор объективов. Я наклонилась ближе и осторожно принюхалась. Пахло ржавчиной, на слегка оплавленной поверхности виднелись крохотные вмятинки. Это не заблудившийся зонд из научной фантастики — для этого он был слишком хорошо описан. Брэдшоу не ошибся: эта штука была транслитеральная.
— Откуда она, по-вашему? — спросил сверчок. — К нам время от времени залетают обрывки других книг, когда случается словесный шторм, но ничего серьезного. Основа из «Сна в летнюю ночь» укрывался тут во время текстфуна тридцать второго года и подрезал кое-что у Фитилька, лишний глагол-другой, не более того. Это важная штука?
— Не особенно.
То была, разумеется, ложь, но я не хотела паники.
Куда уж важнее! Я бережно повернула зонд и прочла расположенную сзади гравированную металлическую табличку. На ней значился серийный номер и до боли знакомое мне название «Корпорация „Голиаф“». Ненавистный транснациональный концерн, много лет отравлявший мне жизнь. Я одновременно разозлилась и приободрилась. Разозлилась потому, что они разработали механизм для запуска зондов внутрь литературы, а приободрилась потому, что достичь им удалось немногого. Пока я пристально разглядывала металлический шар, из сумки у меня донеслось предупреждающее чириканье. Я быстро выудила маленький прибор и бросила его Четверг-5.
— Читатель? — удивилась она. — Здесь?
— Похоже на то. Сколько до него?
Она отщелкнула крышку прибора и тупо уставилась на мерцающую стрелку. В технике она тоже была не сильна.
— Мы в безопасности. Читатель в… э… в двух абзацах от нас.
— Точно?
Она снова посмотрела на приборчик. Это был ДСП, детектор сюжетного приближения, созданный для того, чтобы наши межкнижные инспекционные поездки оставались невидимыми для читателя По Ту Сторону. Одна из странностей Книгомирья заключается в том, что, когда персонажей не читают, они в основном расслабляются и болтают, репетируют, пьют кофе, смотрят крокет или играют в маджонг. Но как только на горизонте возникает чтение, они все бросаются по местам и выполняют свой долг. Благодаря долгому опыту они чувствуют приближение читателя, но мы этого не умеем — отсюда детектор сюжетного приближения. Для агента беллетриции угодить в момент прочтения весьма нежелательно, поскольку это, как правило, вызывает у читателя легкое замешательство. Меня однажды засекли, а однажды — это уже слишком часто.
— По-моему, точно, — откликнулась Четверг-5, снова сверяясь с прибором. — Нет, погодите… да.
— Положительное эхо означает, что читатель нас опережает, а отрицательное…
— Черт, — пробормотала она. — Они в двух абзацах от нас и приближаются… мэм, по-моему, нас сейчас прочтут.
— Быстро читают?
Она снова поглядела на стрелку. Если быстро — ребенок перечитывает любимую книжку или скучающий студент листает от нечего делать, — тогда мы в безопасности. Неторопливый читатель, ищущий в каждом слове скрытый смысл и тончайшие оттенки, тоже не страшен: выпрыгнули бы и подождали снаружи, пока не пройдет.
— Вроде бы сорок один и три.
Это превышало максимальную пропускную способность книги, рассчитанную примерно на шестнадцать слов в секунду. Нас посетил обладатель навыка скорочтения, пропускающий каждое пятое слово и скачущий по верхам повествования, как плоский камень по воде.
— Не увидят. Прижмись к стене, пока чтение проходит через нас.
— Вы уверены? — усомнилась Четверг-5, которой в процессе базовой подготовки накрепко вбили беллетрицейскую поговорку «Лучше мертвый, чем прочтенный».
— Тебе следует знать, как выглядит прочтение, если ты собираешься поступить в беллетрицию. Кроме того, — добавила я, — перестраховка — для неудачников.
Я проявляла излишнюю строгость. Мы легко могли выпрыгнуть из книги или перескочить на несколько страниц назад и идти по сюжету за чтением, но курсантам полезно раз-другой постоять на краю пропасти. Обоих сверчков перспектива первого прочтения привела в страшное возбуждение, и они попытались побежать во все стороны одновременно, но потом метнулись на свои места.
— Замри, — велела я, когда мы прижались к наименее подробно описанной части стены, и снова взглянула на ДСП.
Стрелка поднималась стремительно, отсчитывая слова до условного нуля, действительного времени и места — неповторимого момента постижения рассказа.
Чтение приближалось с отдаленным гулом и рокотом. Легкое потрескивание в воздухе, как от статического электричества, и нарастающее обострение чувств свидетельствовало о том, что читатель впитывает описательную силу книги, передаваемую отсюда в его воображение мощными вымыслопередатчиками Главного текстораспределительного управления, и переводит ее в собственную уникальную интерпретацию событий. Технология почти непостижимой сложности, которую мне еще предстояло уяснить до конца. Но красота процесса в целом заключалась в том, что читатель По Ту Сторону вообще о нем не подозревал — для большинства людей, включая меня, читать так же естественно, как дышать.
Деревообрабатывающие инструменты Джеппетто заерзали на верстаке, а несколько стружек поехали по полу, по мере движения обретая все большую детальность. Я нахмурилась. Что-то было не так. Из опыта я знала, что комната на какое-то время сделается более реалистичной, когда читательское воображение омоет ее энергией собственных прошлых переживаний и представлений, но по мере нарастания трепета и тепла я поняла, что наша маленькая часть написанной в девятнадцатом веке аллегорической сказки Коллоди вознеслась на беспрецедентный уровень изобразительной силы. Стены, до сего момента не имевшие неопределенного цвета, внезапно обрели фактуру, мириады тончайших оттенков и даже влажные участки. Оконные рамы облезли и запылились, пол пошел волнами и не унимался, пока не оказался сложен из плитняка, который даже я, потусторонница, не отличила бы от настоящего. Пиноккио спал, а прочтение внезапно нахлынуло океанской волной и пронеслось через комнату, обдав нас пенным гребнем повышенной реальности, от которого остались теплое ощущение благополучия и даже — редкий случай в литературе — едва уловимая смесь запахов: свежераспиленного дерева, стряпни, специй, влаги и обугленных ног Пиноккио, как оказалось, вырезанных из вишни. И еще странное смешение лиц, смеющаяся девочка и заброшенный замок в лунном свете. Запахи все крепчали, пока я не ощутила их вкус, пыль и копоть в мастерской делались все гуще до тех пор, пока не раздалось еле слышное шипение и «плюх» — и усиленные ощущения мгновенно пропали. Все снова вернулось к ограниченной реальности, встретившей нас по прибытии, — минимальное описание, необходимое для превращения комнаты в мастерскую Джеппетто. Я ткнула локтем Четверг-5, та открыла глаза и с облегчением огляделась.

Прочтение внезапно нахлынуло океанской волной и пронеслось через комнату. 

— Что это было? — Она тревожно уставилась на меня.
— Нас прочли, — ответила я, сама слегка не в своей тарелке: кто бы это ни был, не заметить нас он не мог.
— Меня читали много раз, — пробормотала Четверг-5,— от машинального пролистывания до критического анализа, но я никогда не испытывала ничего подобного.
Он была права. За прошедшие годы я, хвала Всемирному Стандартному Божеству, неоднократно заменяла разных персонажей, но даже мне ни разу не довелось пережить столь глубокого прочтения.
— Смотрите. — Четверг-5 протянула мне детектор сюжетного приближения.
Темп чтения вырос до неслыханных 68,5.
— Это невозможно, — пробормотала я. — Ширина частотной полосы вымыслопередачи не поддерживает чтение такой глубины на такой скорости.
— Думаете, нас увидели?
— Не сомневаюсь.
В ушах по-прежнему звенело, а во рту стоял странный деревянный привкус. Я снова сверилась с ДСП. Читатель ушел уже далеко от нас и стремительно мчался сквозь текст к концу сказки.
— Господи! — воскликнул сверчок, когда они с дублером, совершенно ошалелые, появились несколько минут спустя. — Это ровно настолько головокружительно, насколько я ожидал, — и я не спасовал. Я был великолепен, правда?
— Ты был неподражаем, дорогой, — заверил его каскадер. — Вся аллегорическая литература для детей и юношества будет говорить о тебе.
— И о тебе! — не остался в долгу сверчок. — Это падение со стены просто божественно!
Но нахваливающие друг друга сверчки меня в данный момент заботили мало, даже голиафовский зонд отошел на задний план.
— Сверхчитатель, — выдохнула я. — Я слышала легенды, но считала их всего лишь байками отработавших свое текстовиков, подсевших на неправильные глаголы.
— Сверхчитатель? — откликнулась вопросительным эхом Четверг-5, и даже сверчки перестали поздравлять друг друга с прекрасным выступлением и прислушались.
— Это читатель с беспрецедентной способностью к восприятию. Он не пропускает ни одного самого тонкого оттенка, улавливает все подразумеваемые сюжетные линии и глубоко запрятанный подтекст, причем в десять раз быстрее обычного читателя.
— Но ведь это хорошо?
— Не особенно. С десяток сверхпрочтений способны выжать из книги все содержание, оставив в итоге ободранный каркас с клочками описания и слабым намеком на сюжет.
— Значит… большинство романов Дафны Фаркитт подверглись сверхпрочтению?
— Нет, они просто плохие.
Немного подумав, я сделала в блокноте несколько пометок и взяла потусторонний зонд. Я попыталась дозвониться Брэдшоу, чтобы сообщить ему обо всем, но попала на автоответчик. Сунув зонд в сумку, я вспомнила, что меня занесло сюда еще и для того, чтобы рассказать Четверг-5 кое-что о технологии вымыслопередачи, и повернулась к сверчкам.
— Где у вас камера смыслонакопителя?
Сверчок застрекотал, напряженно думая.
— По-моему, за одной из кухонных дверей.
— Точно.
Я попрощалась со сверчками, которые начали препираться, когда обладатель цилиндра из пробки от аптечного пузырька заявил, что ему самое время порепетировать собственные трюки.
— Слушайте, а вас не смущает, что кое-кто тут пытается вздремнуть? — лениво поинтересовался Пиноккио, не открывая глаз и не убирая ног с жаровни.

Глава 8
Джулиан Стразз

Многомерный Путеводитель — элемент стандартного комплекта снаряжения всех агентов беллетриции — содержит информацию, подсказки, карты, рецепты и отрывки из популярных или проблемных произведений для обеспечения более быстрого перемещения между книгами. Он также содержит многочисленные литтеховские устройства, предназначенные для решения специфических задач, как то: антивирусную маску, текстовыделитель и шляпапульту. Обложка Путеводителя замкнута на каждого конкретного оперативника и по умолчанию снабжена аварийной сигнализацией и механизмом самоуничтожения.

Мы вошли в кухню домика Джеппетто. Она отличалась подобающей простотой, но в то же время была чистой и функциональной. Возле дровяного ведерка спал кот, а на плите весело пел сам себе чайник. Из кухни вели еще две двери, и перед каждой сидел на трехногой табуретке скучающий персонаж. В центре помещения находился некто напоминающий ведущего телевикторины в костюме из золотой парчи. Довершали его облик искусственный, почти оранжевый загар, массивные украшения и безупречная укладка, словно импортированная из пятидесятых годов двадцатого века.
— А! — воскликнул он, едва завидев нас. — Конкурсанты!
И взял микрофон.
— Добро пожаловать на «Загадкоманию», популярную интеллектуальную игру, — произнес он с фальшивым добродушием, демонстрируя акры безупречно белых зубов, — и я — ваш ведущий Джулиан Стразз.
Он улыбнулся нам и воображаемой аудитории и поманил Четверг-5 к себе, но я знаком велела ей оставаться на месте.
— Но я же могу… — воскликнула она.
— Нет, — прошипела я. — Пусть Стразз и кажется безобидным ведущим телеигры, но он потенциальный убийца.
— По-моему, вы говорили, что перестраховка — для неудачников? — поддела она меня, пытаясь расквитаться за провал с беконом. — Кроме того, я в состоянии сама о себе позаботиться.
— Тогда чувствуй себя как дома, — сказала я с улыбкой.
Моя тезка повернулась к Страззу и подошла к указанной им отметке на полу. В тот же миг все огни в комнате потускнели, за исключением прожектора, направленного на них двоих. Из ниоткуда донесся короткий всплеск аплодисментов.
— Итак, участник номер один! Как вас зовут, как вы попали в кухню Джеппетто и откуда вы родом?
— Меня зовут Четверг Нонетот-пять, я хочу посетить камеру смыслонакопителя в ходе учебного процесса, а родом я из «Великого фиаско Сэмюэла Пеписа».
— Ну, тогда, если вы в состоянии накопить  волнение, возможно, вас посетит  приз. Но если вы проиграете, это станет фиаско. 
Четверг непонимающе уставилась на него.
— Накопить  волнение, посетит  приз, фиаско,  — повторил Стразз, пытаясь донести до нее свои жалкие потуги на юмор.
Она продолжала тупо смотреть на ведущего.
— Неважно. Ну-с, прекрасненько. Мисс Нонетот, которая хочет посетить смыслонакопитель, сегодня мы играем… в «Лжецы и тигры».
Он указал на две выходящие из кухни двери, у каждой из которых бездумно таращился в пространство скучающий индивид.
— Правила очень просты. Вот две одинаковые двери. За одной находится искомая вами камера смыслонакопителя, а за другой — тигр.
Уверенное выражение сползло с лица Четверг-5, и я спрятала улыбку.
— Кто?
— Тигр.
— Настоящий или написанный?
— Это одно и то же. У каждой двери по сторожу, один всегда говорит правду, другой всегда лжет. Вы не знаете, кто из них кто и кто из них охраняет какую дверь. Вы можете задать только один вопрос только одному сторожу, дабы отыскать нужный вам выход. Мисс Нонетот, вы готовы сыграть в «Лжецы и тигры»?
— Тигр? Настоящий тигр?
— Восемь футов сплошного тигра. — Джулиан, снова повеселевший, улыбнулся. — С одного конца зубы, с другого — хвост, и по всем четырем углам когти. Вы готовы?
— Если вы не возражаете, — вежливо сказала Четверг-5,— я пойду своей дорогой.
В мгновение ока Стразз выхватил блестящий пистолет и вдавил дуло ей в щеку.
— Вы сыграете, Нонетот, — прорычал он. — Угадаете — и выиграете сегодняшний супер-пупер-приз. Не угадаете — и вы тигриное дерьмо. Откажетесь — и я сыграю в «Размажь малахольную корову по всей кухне».
— А может, создадим круг доверия, выпьем травяного чая и обсудим наши проблемы?
— Это, — негромко произнес Стразз с безумным блеском в глазах, — неправильный ответ.
Покоившийся на курке палец напрягся, и оба стража прикрыли головы. Это зашло довольно далеко.
— Стойте!
Стразз остановился и посмотрел на меня.
— Что?
— Я займу ее место.
— Это против правил.
— Нет, если мы играем в игру «Двойная смерть тигру на закуску».
Стразз посмотрел на Четверг-5, потом на меня.
— Я не очень хорошо с ней знаком, — протянул он, сузив глаза.
— Это несложно, — ответила я. — Я займу ее место, и, если я проиграю, вы скормите тигру нас обеих. А если выиграю, мы обе уходим беспрепятственно.
— Ладно, — согласился Стразз и отпустил Четверг-5, которая тут же шмыгнула мне за спину.
— Застрелите его, — хрипло прошептала она.
— Как насчет травяного чая?
— Застрелите его.
— Это не наш метод, — тихо ответила я. — А теперь просто смотри, слушай и учись.
Два стража надели стальные шлемы, и сам Стразз отступил в другой конец помещения, откуда мог сбежать, если тигр вырвется на свободу. Я подошла к этим двоим, они вопросительно уставились на меня и начали втирать себе какой-то антитигриный репеллент из большого тюбика. Двери выглядели одинаково, равно как и стражи. Я почесала в затылке и принялась тщательно продумывать вопрос. Две двери, два стража. Один всегда говорит правду, другой всегда лжет, и только один вопрос одному стражу, чтобы вычислить нужную дверь. Я слышала об этой загадке в детстве, но никогда не думала, что от нее может зависеть моя жизнь. Но, черт побери, это же литература. Здесь все странно, непредсказуемо — и понарошку.

Глава 9
Смыслонакопитель

На протяжении тысячелетий единственной повествовательной операционной системой являлась ТрадУст, которая используется и по сей день. Записываемая повествовательная операционная система началась с ГлинТабл 2.1 и, пройдя через несколько конкурирующих систем (ВоскТабл, Папирус, ПергамПлюс), вылилась в завоевавшую множество наград СВИТОК, пережившую восемь усовершенствований, прежде чем была сметена совершенно новой и явно превосходящей ее КНИГА 1.0. Устойчивая, удобная в хранении и транспортировке, компактная и снабженная рабочим указателем, КНИГА лидирует в этой сфере уже почти восемнадцать столетий.

Я повернулась к сторожу слева.
— Если бы я спросила другого стража, — произнесла я не без трепета, — какая из дверей ведет в камеру смыслонакопителя, на какую бы он указал?
Страж подумал немножко и ткнул пальцем в одну из дверей, а я оглянулась на Стразза и Четверг-5, быстро свыкавшуюся с мыслью, что в Книгомирье существует масса стремной дряни, с которой она понятия не имеет как разбираться, к примеру потенциальное нападение тигра в «Пиноккио».
— Вы выбрали дверь, мисс Нонетот? — спросил Джулиан Стразз. — Помните: если выиграете — попадете в смыслонакопитель, а если проиграете, то велика вероятность быть съеденной. Выбирайте дверь мудро.
Я улыбнулась и стиснула ручку… не той двери, которую указал мне страж, а другой. Я потянула ее, и за ней обнаружился… лестничный пролет, ведущий вниз.
Стразз дернул бровью, его на миг перекосило, но он тут же расплылся в очередной неискренней улыбке. Оба стража с облегчением выдохнули и стянули шлемы, чтобы утереть лбы. Им явно не слишком нравилось иметь дело с тиграми, да и сам тигр раздосадованно ворчал за другой дверью.
— Поздравляю, — пробурчал Стразз, — вы выбрали правильно.
Я кивнула Четверг-5, и та поспешила ко мне, оставив Стразза и двух стражей спорить, какой мне положен супер-пупер-приз.
— Откуда вы знали, который из стражей какой? — спросила она уважительно.
— Я не знала, — ответила я, — и не знаю до сих пор. Но я решила, что стражи-то должны знать, кто из них говорит правду, а кто нет. Исходя из того, что отвечающий на мой вопрос в любом случае показал бы мне не ту дверь, независимо от того, кого бы я спросила, я просто выбрала противоположное тому, что мне указали.
— О-о! — выдохнула она, силясь осознать услышанное. — А что они вообще здесь делают?
— Стразз и другие представляют собой так называемые эпизоды. Головоломки, загадки, шутки, анекдоты и байки, принадлежащие устной традиции, но недостаточно крупные, чтобы существовать сами по себе. Они должны мгновенно восстанавливаться, а следовательно, должны быть гибкими и доступными по первому требованию, поэтому мы незаметно размещаем их в самых разных литературных произведениях.
— Улавливаю. У нас в «Фиаско» одно время жила шутка про многоножку-футболиста. Естественно, невидимая для читателей. Совершеннейшая зараза — мы постоянно спотыкались об ее бутсы.
Мы остановились у подножия лестницы. Комната размером с гараж на две машины казалась выстроенной из позеленевшей от времени клепаной меди. Стены слегка изгибались, создавая ощущение, будто находишься внутри огромной бочки, и голоса отдавались эхом. Посередине комнаты помещалось круглое бронзовое возвышение высотой по пояс, размерами и формой напоминающее судовой кабестан, из него торчали вверх два расходящихся электрода, концы которых отстояли друг от друга дюймов на шесть. На конце каждого электрода имелся углеродный шарик размером с мячик для настольного тенниса, а между ними негромко потрескивала ленивая голубая электрическая дуга.
— Что это? — почтительно шепнула Четверг-5.
— Это искра, мысль, сердце книги, центральный сгусток энергии, связывающей произведение воедино.
Несколько секунд мы наблюдали, как энергетическая дуга лениво перекатывается между полюсами. Время от времени она подрагивала, словно чем-то потревоженная.
— Она двигается, когда сверчки наверху говорят друг с другом, — объяснила я. — Если бы книгу в данный момент читали, ты бы увидела, как мерцает и бьется искра. Я была в смыслонакопителе «Анны Карениной», когда она неслась на всех парах, читаемая одновременно пятьюдесятью тысячами читателей, и эффект был покруче, чем от любого фейерверка. Многожильная дуга тысячи разных оттенков извивалась и плясала по комнате, закручиваясь вокруг собственной оси. Смысл книжного бытия в том, чтобы тебя читали; искра отражает это сверкающим световым шоу в диахронической проекции.
— Вы говорите так, словно она живая.
— Иногда мне и правда так кажется, — задумчиво произнесла я, уставившись на искру. — В конце концов, повествование рождается, может развиваться, размножаться, а потом умереть. Раньше я частенько спускалась в смыслонакопители, но теперь мне не хватает на это времени.
Я указала на трубу толщиной с мою руку, выходящую из постамента и исчезающую в полу.
— Это трубопровод, который переносит все прочтения на этаж литшифровальных машин в Главном текстораспределительном управлении, а оттуда — на Ту Сторону, где они подаются прямо в читательское воображение.
— А… все книги так устроены?
— Хотелось бы. Книги, не входящие в юрисдикцию Главного текстораспределительного управления, оборудованы собственными литшифровальными машинами, как и книги, собираемые в Кладезе Погибших Сюжетов, и большая часть тех, что печатаются крохотными тиражами на средства автора.
Вид у Четверг-5 сделался задумчивый.
— Читатели — это всё, верно?
— Правильно понимаешь.
Мы постояли в молчании.
— Мне как раз подумалось об огромной ответственности, падающей на агента беллетриции, — подчеркнуто произнесла я. — А ты о чем думала?
— Я?
Я обвела взглядом пустую комнату.
— Да, ты.
— Я думала, больно ли алоэ, когда из него извлекают сок. А это что?
Она указывала на круглый лючок, полускрытый за переплетением медных труб. Подобные штуки рассчитываешь обнаружить в водонепроницаемом корпусе подлодки. Проклепанный и надежный, он имел большой центральный ворот и две защелки на расстоянии больше распахнутых рук друг от друга, так что открыть его случайно одному человеку не представлялось возможным.
— Он ведет в… Ничто, — прошептала я.
— Вы имеете в виду пустую стену?
— Нет, пустая стена — уже что-то. Там не ничто, а Ничто — Ничто, через которое определяется всякое Что-нибудь.
Она явно не поняла, и я поманила ее к окошечку рядом с люком и велела в него заглянуть.
— Ничего не вижу, — сказала она, посопев немного. — Там совершенно черно… Нет, погодите, я вижу точки света — как звезды.
— Не звезды, а книги. Каждая плывет по небесному своду, и каждая пылает не только тем светом, что придал ей автор в момент творения, но и теплым светом прочтения и признания. Самые яркие — самые популярные.
— Я вижу миллионы их, — прошептала она, приставляя ладони к лицу, чтобы помочь взгляду проникнуть в чернильную тьму.
— Каждая книга сама по себе маленький мир, куда можно попасть только посредством книгопрыгания. Видишь, как одни точки света стремятся сгруппироваться вокруг других?
— Да.
— Они кучкуются по жанрам, притянутые гравитационной силой общих сюжетных линий.
— А между ними?
— Абстракция, где рушатся все законы литературной теории и повествовательные конвенции, — Ничто. Оно не пригодно для текстовой жизни и не имеет ни описания, ни формы, ни функции.
Я постучала по невинно выглядевшему люку.
— Там, снаружи, ты не продержалась бы и секунды. Текст, составляющий твое описательное существование, вмиг лишился бы всякого смысла и последовательности. До изобретения книгопрыгания каждый персонаж был навеки заперт в своем романе. Для многих книг за пределами юрисдикции Совета жанров и Главного текстораспределительного управления дело обстоит так до сих пор. «Путь паломника» и книги о Шерлоке Холмсе — наглядный тому пример. Мы примерно знаем, где они находятся, благодаря литературному влиянию, которое они оказывают на сходные произведения, но отыскать туда дорогу до сих пор не удалось. А пока кто-нибудь этого не сделает, книгопрыжок невозможен.
Я выключила свет, и мы вернулись в кухню Джеппетто.
— Это вам, — произнес Джулиан Стразз, вручая мне картонную коробку.
От его прежней враждебности, действительной или напускной, не осталось и следа.
— Что это?
— Как что? Ваш приз, конечно! Набор пластиковых контейнеров. Долговечные и с настоящей крышкой-непроливайкой, идеальны для сохранения свежести пищи.
— Отдайте их тигру.
— Ему пластиковые контейнеры не нравятся — крышки трудно открывать лапами.
— Тогда заберите себе.
— Я их не выиграл, — ответил Стразз с оттенком раздражения в голосе, однако, подумав, добавил: — Но если бы вы согласились сыграть в наш «Супер-мега-двойной джекпот», мы могли бы в следующий раз удвоить ваш приз!
— Хорошо-хорошо, — сказала я, и тут на кухонном столе зазвонил телефон.
Все стихло, и Джулиан снял трубку.
— Да? Загадка «Две двери, один тигр, лжец/нелжец» слушает.
Он вскинул брови и, схватив оказавшийся под рукой карандаш, нацарапал записку.
— Будем немедленно.
Он положил трубку и обратился к двум стражам, выжидательно смотревшим на него:
— Ноги в руки, парни! Мы нужны в скучной автомобильной поездке на М4, западное направление, возле Линхема.
В комнате внезапно закипела бурная деятельность. Каждый страж снял свою дверь, которая, похоже, крепилась на петлях-самосбросах, и взял ее под мышку. Первый страж положил руку на плечо Страззу, вставшему к нему спиной, второй — на плечо соратнику. Оказавшийся на воле тигр пристроился за вторым стражем и положил ему на плечо лапу, а другой лапой подхватил со стола телефон.
— Готовы? — окликнул Стразз старательно выстроившуюся за ним странную очередь.
— Да, — ответил первый страж.
— Нет, — ответил второй.
— Ррр, — сказал тигр, обернулся и подмигнул нам.
Когда они разом прыгнули, раздался небольшой хлопок. В очаге на миг вспыхнуло пламя, кот удрал из кухни, а неприжатые бумаги взлетели в воздух. От звонка до выхода прошло меньше восьми секунд. Эти ребята были профессионалами.

Мы с моим курсантом, ошеломленные увиденным и по-прежнему без такси, выпрыгнули из «Пиноккио» и снова оказались в Великой библиотеке.
Четверг-5 вернула книгу на полку и посмотрела на меня.
— Даже если бы я сыграла в «Лжецы и тигры», — печально вздохнула она, — ни за что бы не сообразила, как отвечать. Меня бы съели.
— Необязательно, — отозвалась я. — Даже наугад шансы у тебя были пятьдесят на пятьдесят, а это в беллетриции считается благоприятным прогнозом.
— Вы хотите сказать, что у меня пятьдесят процентов вероятности погибнуть при исполнении?
— Считай, что тебе повезло. В реальном мире, несмотря на громадные достижения медицины, шансы умереть остаются неизменными — сто процентов. Однако в смертности человека есть свои плюсы, по крайней мере для Книгомирья.
— Например?
— Нескончаемый приток новых читателей. Давай прыгни меня в офис беллетриции.
Она с мгновение таращилась на меня, потом спросила:
— Вы уже не так хорошо прыгаете, да?
— Есть такое дело… Но это между нами, ладно?
— Хотите об этом поговорить?
— Нет.

Глава 10
Кладезь Погибших Сюжетов

Благодаря зачастую жестким и узкоспециализированным акциям, предпринимаемым оперативниками прозоресурса, литтехам разрешается создавать устройства, не укладывающиеся в рамки обычных законов физики, и это единственный отдел (кроме отдела научной фантастики), имеющий лицензию на подобные вещи. Стандартным снаряжением оперативника является Путеводитель (в четверть листа), который содержит прочие литтехнические изобретения: шляпапульту Мартина-Бикона, антиочепяточновирусный респиратор, текстовый маркер, СтрокуТМ и текстуальные сита различной пористости, не говоря уже об остальном.

Вернувшись в офис беллетриции в Норленд-парке, я отпустила Четверг-5 на час пообедать и смогла наконец заняться делами. Я подняла все записи о потенциальном появлении транслитеральных зондов и обнаружила, что располагаю единственным вещественным доказательством — во всех остальных случаях речь шла только о визуальном наблюдении. Похоже, голиафовский зонд, появившись, исчезал меньше чем через минуту. Длившееся семь лет явление достигло пика восемь месяцев назад и теперь вроде бы сходило на нет. Не забывайте, это основывалось всего лишь на тридцати шести свидетельствах очевидцев, поэтому не могло считаться убедительным.
Я донесла эту информацию до Брэдшоу, который внимательно выслушал мой отчет и то, что я знала о «Голиафе», а знала я много и ничего хорошего. Он мрачно кивал, пока я говорила, а когда закончила, помолчал и заметил:
— «Голиаф» — организация потусторонняя и, следовательно, однозначно не в нашей юрисдикции. Мне страшно не хочется сообщать об этом Жлобсворту, потому что он запустит какую-нибудь очередную дурацкую «инициативу», на которую у нас просто средств не хватит. Имеются ли данные, что эти зонды делают что-либо, помимо наблюдения? Одно дело — забросить в литературу металлический шар, и совсем другое — переместить человека между двумя мирами.
— Ничего, — ответила я, — но таково должно быть их намерение, даже если пока у них и не получилось.
— Думаете, получится?
— У моего дяди получилось. А если он смог, значит, это возможно в принципе.
Брэдшоу задумался.
— Придержим это пока у себя. При нынешнем стремительном падении рейтингов чтения мне не хочется без нужды вгонять Совет жанров в панику, рискуя спровоцировать их на какую-нибудь безумную рефлекторную реакцию. Есть надежда разузнать что-нибудь в реальном мире?
— Я могу попытаться, — ответила я задумчиво, — но не обольщайтесь: «Голиаф» меня не жалует.
— Напротив, — сказал Брэдшоу, возвращая мне зонд, — уверен, они будут чрезвычайно рады познакомиться с человеком, способным перемещаться в литературу. Можешь сегодня после обеда проверить, как идет переоборудование Джейн Остин? Изамбарду не терпится нам что-то показать.
Я пообещала отправиться туда прямо сейчас, и он поблагодарил меня, пожелал удачи и отпустил. До возвращения Четверг-5 у меня еще оставалось несколько минут, поэтому я проверила картотеку на предмет сверхчитателей, информации о которых оказалось до обидного мало. Большинство легенд о сверхчитателях уходили корнями в Текстовое море, возникая, как правило, среди словоловов, сходивших на берег между рейсами каракулеров. Дело осложнялось тем, что одно сверхпрочтение теоретически равно большому количеству одновременных прочтений, так что установить, подвергалась ему книга или нет, можно только в результате проверки ее журнала техобслуживания.

Четверг-5 вернулась минута в минуту, проведя обеденный час в грязевой ванне, и ей не терпелось поведать мне подробности, причем пространно. При этом она выглядела куда более отдохнувшей, нежели я, а стало быть, что-то в этом есть. Мы вышли наружу и после пятиминутной перебранки с диспетчерской трансжанрового такси вчитали себя в Великую библиотеку, там сели в лифт и молча спустились на нижние уровни, так давно известные в народе как Кладезь Погибших Сюжетов, что никто уже не помнил их настоящего названия, если таковое когда-либо имелось. Именно здесь и сооружались в действительности книги. «Заложение корешка» было первой ступенью процесса, а после этого множество сменяющих друг друга рабочих бригад без устали трудились над романом, встраивая фабулу и подтекст в ткань сюжета. Осторожно устанавливали фоны и атмосферу, прежде чем герои, только-только отработавшие диалоги в присутствии квалифицированного воображателя, положат книгу на записывающее устройство вымыслопередатчика, приготовив ее к прочтению По Ту Сторону. Это было медленно, трудоемко и дорого. Любой ведущий книгоинженер, способный выстроить сложный роман в минимальные сроки и с минимальным же бюджетом, был нарасхват.
— Я все думала, — заговорила Четверг-5, пока лифт несся вниз, — как стать более инициативной. Тот тигр съел бы меня, и это, должна признаться, седьмой случай, когда вы спасаете мою шкуру за последние полтора дня.
— Восьмой, — поправила я. — Забыла, как на тебя напал прилагофаг?
— Ах да. Он ведь на самом деле не воспринял мое предложение создать дискуссионную группу для переоценки пассивной роли граммазитов в Книгомирье?
— Нет, он хотел всего лишь повыдрать прилагательные из твоего еще дышащего тела.
— Вот я и хочу сказать, что, по-моему, мне надо стать более агрессивной.
— Достойный план, — одобрила я. — Когда ситуация позволит, посмотрим, как ты справишься.
Лифт остановился, и мы вышли. Здесь, в Кладезе, проходы больше походили на узкие улочки елизаветинских времен, чем на коридоры. Именно здесь поставщики книгостроительных материалов выставляли свои товары во множестве специализированных лавочек, подходящих для любого жанра, стиля или фона. Коридоры полнились торопливой деятельностью ремесленников, снующих взад-вперед в процессе занятия доходным делом книгостроительства. Сюжетные конструкторы, предысторики, латальщики, подмастерья и генераты деловито спешили во всех направлениях, а миниатюрные, но крепкие стенографические лошадки медленно влекли посередине улиц телеги, нагруженные готовыми блоками протокниг.
В основном это был утиль. На самом нижнем уровне помещалось Текстовое море, и именно на его берегах рабочие бригады демонтировали пущенные на слом книги при помощи инструмента не более сложного, чем молотки, цепи и мускульная сила. Куски отработанного сюжета затем разбирали на части пильщики, снимавшие и упаковывавшие любые пригодные к утилизации детали для последующей перепродажи. Любая мысль, фон или персонаж, слишком поврежденный или слишком скучный для повторного использования, подвергались бесцеремонному утоплению в Текстовом море, где связи внутри предложений ослабевали, пока те не распадались на отдельные слова, а затем и они рассыпались на буквы и знаки препинания, и только синеватая дымка смысла висела какое-то время возле берега, прежде чем испариться.
— Что мы идем смотреть? — спросила Четверг-5, пока мы пробирались сквозь густую толпу.
— Брэдшоу просил меня взглянуть на ремонт Джейн Остин. Ведущий инженер — Изамбард Кингдом Бунюэль, изысканнейший и сюрреалистичнейший литконструктор в Кладезе. Когда он строил «Войну и мир», никто и помыслить не мог, что объект такого масштаба и величия вообще может быть построен, не то что приведен в действие. Книга была такая большая, что для нее пришлось выстроить целый отдельный уровень. Даже теперь ее обслуживает постоянная команда из двадцати человек.
Четверг-5 с любопытством озиралась. Мимо шла кучка клепальщиков, они громко смеялись и обсуждали корешок, над которым работали.
— Значит, когда книга собрана, она переезжает в Великую библиотеку? — спросила она.
— Если бы, — вздохнула я. — Когда сборка закончена и искра зажжена, книга проходит жесткие двенадцатиэтапные испытания на безопасность и согласованность сюжета, прежде чем быть внимательно и придирчиво прочитанной на специальном стенде. После этого книгу передают на контрольное прочтение в инспекцию Совета жанров и только потом допускают — или не допускают — к публикации.
Мы шли и шли, и вскоре вдалеке замаячили корпуса Станции книжного техобслуживания, вздымающиеся над низкими крышами улицы, словно авиационные ангары, так хорошо знакомые по дому. Здесь всегда было не протолкнуться: книгоремонтные мастерские работали круглосуточно семь дней в неделю. Еще пять минут ходьбы — и улица резко раздалась вширь, чтобы вместить громадный комплекс СКТО.

Глава 11
Ремонт

Книги изнашиваются и портятся, так же как тазобедренные суставы, автомобили и репутации. По этой причине все книги регулярно отправляются в техническое депо для ремонта, либо раз в тридцать лет, либо после миллиона прочтений, смотря что раньше наступит. Для тех книг, чей круг читателей поначалу весьма обширен, но потом постепенно сужается из-за скуки или недостатка читательского интеллекта, предусмотрен частичный ремонт. Первые две главы упрямого шедевра Золмана Шмякди «Демонические куплеты» отстраивали заново шесть раз, но остальная его часть сравнительно невредима.

С тех пор как кэтринисты учинили партизанский налет на «Грозовой перевал» во время очередного техосмотра, охрану усилили, и теперь Станцию книжного техобслуживания отделяла от остального Кладезя высокая чугунная ограда. Хитклиф — возможно, самый ненавидимый человек в литературе — не пострадал, отчасти благодаря бдительности агентов беллетриции, которые несли дежурство по охране Хитклифа в тот день, но также благодаря неверному прочтению слова «партизан», прискорбной лексической ошибке, в результате которой весь ангар оказался усыпан тертым пармезаном. Теперь тут имелась сторожка, так что попасть внутрь не представлялось возможным иначе как по официальному делу.
— Вот тебе и случай проверить свою агрессивность, — прошептала я на ухо Четверг-5.— От этих парней всего можно ждать, так что ты должна быть твердой.
— Твердой?
— Твердой.
Она набрала побольше воздуха, ожесточилась и, многозначительно печатая шаг, направилась к сторожке.
— Нонетот и Нонетот, — объявила она, протягивая сидевшему в деревянной кабинке у ворот сторожу наши удостоверения. — И если вы причините нам какую-либо неприятность, то… не обрадуетесь. А потом вы не обрадуетесь, потому что мы умеем делать нерадостные вещи… людям… иногда.
— Простите? — переспросил сторож, который обладал большими белыми усами и, похоже, был туговат на ухо.
— Я сказала… э… как поживаете?
— Ой, у нас все хорошо, спасибо, барышня, — дружелюбно ответил сторож.
Четверг-5 повернулась ко мне и показала два оттопыренных вверх больших пальца. Я улыбнулась. На самом деле она мне очень нравилась, но, прежде чем ее можно будет счесть годной для беллетриции, предстояло проделать еще огромную работу. В настоящий момент я планировала написать ей в характеристике: «Признана годной при условии переподготовки» — и отправить ее обратно в курсантскую школу.
Пока сторож таращился то на наши удостоверения, то на нас, я огляделась. Над ангарами виднелись высокие трубы, изрыгавшие облака дыма, а вдалеке слышался звон молотов и рокот механизмов.
— Которая из вас Четверг Нонетот? — спросил сторож, разглядывая почти одинаковые удостоверения.
— Обе, — ответила Четверг-5.— Я Четверг-пять, а она потусторонница.
— Потусторонница? — переспросил сторож с большим интересом.
Я сердито зыркнула на Четверг-5, ибо предпочитала не афишировать свое потустороннее происхождение.
— Эй, Берт! — крикнул сторож напарнику, пребывавшему в состоянии перманентного чаепития. — У нас тут потусторонница!
— Нет! — отозвался тот, вставая со стула, чье сиденье было отполировано до яркого блеска. — Убирайтесь!
— Какая честь! — воскликнул первый сторож. — Человек из реального мира! — Он задумался на секунду. — Скажите, если в очень жаркий день идет дождь, овцы дают усадку?
— Это вопрос безопасности?
— Нет-нет, — быстро стушевался он, — просто мы с Бертом недавно спорили об этом.
В этом не было ничего странного. Литературные персонажи имеют крайне однобокое представление о реальном мире. Экстремальные проявления человеческого опыта для них обычное дело, поскольку именно подобные вопросы, как правило, попадают в книги, зато обыденные детали реального мира остаются туманными и загадочными. Спросите жителя Книгомирья о смертельных болезнях, утратах, траекториях пули, черном юморе и загадочных родственниках, и он окажется специалистом почище вас или меня. Но поинтересуйтесь у него насчет кисточки для рисования, и остаток недели бедняга проведет в попытках уразуметь, как краска удерживается на щетине, пока та не коснется другой поверхности.
— Это шерстяная ткань садится, — объяснила я, — и для этого должно быть ну очень жарко.
— Я же говорил! — победоносно воскликнул Берт.
— Спасибо, — сказала я, забирая у сторожа пропуска и расписываясь в журнале посещений.
Он пропустил нас обеих на территорию станции, и тут же из ниоткуда вынырнул ярко-желтый джип с молодым человеком в синем комбинезоне и кепке с логотипом СКТО.
— Вы можете отвезти нас к Изамбарду Кингдому Бунюэлю? — спросила я, пока мы забирались на заднее сиденье.
— Да, — ответил водитель, не шелохнувшись.
— Тогда не соизволите ли?
— Полагаю.
Джип тронулся с места. Как уже говорилось, ангары были гигантских пропорций. В отличие от реального мира, где масштаб оборудования определяется практическими сложностями гражданского строительства, здесь это вообще не принималось в расчет. И правда, размер цеха мог увеличиваться и уменьшаться по необходимости, примерно как ковровая сумка Мэри Поппинс, что и неудивительно, так как проектировал их один и тот же человек. Мы некоторое время ехали молча.
— Что сейчас в Первом ангаре? — спросила я у водителя.
— «Волхв».
— До сих пор?
Даже капитальнейший ремонт никогда не занимал больше недели, а лабиринтоподобный шедевр Джона Фаулза торчал здесь уже почти месяц.
— Это требует больше времени, чем мы думали: поснимали все сюжетные элементы для чистки, а теперь никто не помнит, в каком порядке их складывать обратно.
— По-моему, разницы никакой, — пробормотала я, когда мы затормозили у Восьмого ангара.
Водитель ничего не сказал, дождался, пока мы выберемся из машины, и без единого слова укатил.
Бессмысленно говорить, как просторно было внутри ангара, поскольку и в Великой библиотеке, и в Главном текстораспределительном управлении, и в Совете жанров тоже было просторно, а повторяющиеся описания все более гиперболического характера невыносимы. Достаточно сказать, что на полу ангара хватило места не только для Пемберли, загородного дома Дарси, но и для Розингса, Незерфильда и Лонгборна.
Их все вынули из книги при помощи мощных мостовых кранов, дабы обследовать пустой корпус романа на предмет усталостных трещин, перед тем как протравить от гнездящихся в нем граммазитов и заново покрасить. В то же время армия техников, штукатуров, маляров, плотников и так далее завладела домами, лужайками, реквизитом, мебелью и костюмами, забрав все это для проверки и ремонта.
— Если это «Гордость и предубеждение», — сказала Четверг-5, когда мы направлялись к Беннетам в Лонгборн, — то что тогда читают люди По Ту Сторону?
Дом сиротливо покоился на деревянных блоках, уложенных на полу ангара, лишенный окружающих ландшафтов: судя по довольному жужжанию садовников, их куда-то волокли.
— Мы перенаправляем чтение на второстепенное издание через запасной вымыслопередатчик, и люди его читают, — ответила я, приветственно кивая разнообразным техникам, старательно исправлявшим повреждения, причиненные последним миллионом прочтений. — Та книга не сравнится с этой, но разницу могут заметить только горячие поклонники Остин и ученые. Они ощутят некоторую блеклость и недостаток живости, но не смогут внятно объяснить, в чем дело, и спишут все на усталость — ведь неделю спустя они вновь убедятся в великолепии романа.
Через парадную дверь мы вошли в Лонгборн, где аналогичная ремонтная бригада трудилась над интерьером. Они только-только начали, и степень износа бросалась в глаза. Краски потускнели и утратили сочность, обои свисали со стен длинными полосами, мраморный камин покрылся пятнами и потемнел от дыма. Все, на что ни падал взгляд, казалось усталым и замученным.
— О боже! — донесся голос позади нас.
Обернувшись, мы увидели миссис Беннет в потертом капоре и шали. За ней семенили прораб и мистер Беннет.
— Это никогда не будет готово вовремя, — стенала она, с несчастным видом озирая собственную гостиную, — а каждая секунда, не употребленная на поиски мужей, потрачена впустую.
— Дорогая, ты должна пойти и сменить гардероб, — умолял мистер Беннет. — Ты совершенно обносилась и не годишься для чтения, не говоря уже о том, чтобы принимать джентльменов — потенциальных мужей или наоборот.
— Он совершенно прав, — поддержал прораб. — Это всего лишь ремонт, не более того. Через несколько дней мы вернем вас на полку.
— Не полку?! — взвизгнула она. — Как моих дочерей? — И уже приготовилась разрыдаться, но тут вдруг ее взгляд упал на меня. — Эй, вы! У вас есть одинокий брат, располагающий средствами, который подыскивает себе жену?
— Боюсь, что нет, — ответила я, подумав о Джоффи, который пролетал по всем трем пунктам.
— Вы уверены? У меня пять дочерей, одна из них наверняка подойдет… хотя сомневаюсь, что Мэри окажется приемлемой для кого бы то ни было. А-а-а-а!
Она заплакала.
— Сударыня, успокойтесь! — вскричал мистер Беннет. — Да что случилось-то?!
— Мои нервы так расшатались, что у меня уже в глазах двоится!
— Не двоится, мэм, — поспешно вклинилась я. — Это моя… сестра-близнец.
В эту минуту стайка швей внесла сменный костюм. Миссис Беннет испустила очередной пронзительный крик и метнулась вверх по лестнице, шустро преследуемая костюмерами, которым, вне всякого сомнения, опять придется скрутить ее, чтобы переодеть, — как в прошлый раз.
— Оставляю ее в ваших надежных руках, — обратился мистер Беннет к главной портнихе. — Я удаляюсь к себе в библиотеку и не желаю, чтобы меня беспокоили.
Он распахнул дверь и, к своему неудовольствию, обнаружил, что в библиотеке тоже идет ремонт. Большие куски стены отсутствовали, и штукатуры пытались замазать сквозные трещины. Мерцала сварка, дождем сыпались искры. Мистер Беннет крякнул, пожал плечами, одарил нас растерянной улыбкой и вышел.
— Повреждения громадные, — сказала я прорабу, которого, как выяснилось, звали Сид.
Он пожал плечами.
— С классикой всегда так. Это мой третий ремонт «Г&amp;П» за последние пятнадцать лет, но ему далеко до трех томов «Властелина колец» — уж эти-то подлежат ремонту всегда. Читатели разносят фэнтези просто вдребезги, и фанфики отнюдь не облегчают дело.
— Четверг Нонетот из беллетриции, — представилась я. — Мне нужно поговорить с Изамбардом.
Сид вывел нас наружу, где пять сестер Беннет повторяли свои реплики вместе со словоделом, державшим в руках сценарий.
— Но вы не вправе знать, что таится в моей. А ваше поведение не может склонить меня к откровенности, — сказала Элизабет.
— Не совсем точно, — отозвался словодел, сверившись со сценарием. — Вы пропустили «тем более» в середине предложения.
— Правда? — уточнила Лиззи, вытягивая шею, чтобы заглянуть в сценарий. — Где?
— А по-моему, и так прекрасно, — добродушно заметила Джейн.
— Это все так скучно, — пробурчала Лидия, нетерпеливо притопывая ножкой и озираясь по сторонам.
Ремонтники благоразумно поместили солдат, и особенно Уикхэма, отдельно от Китти и Лидии — для их же собственной безопасности, не говоря уже о солдатах.
— Лидия, дорогуша, пожалуйста, сосредоточься, — сказала Мэри, поднимая глаза от книги. — Это ради твоего же блага.
— Мисс Нонетот! — раздался властный голос, который я могла бы проигнорировать только под страхом смерти.
— Миледи.
Я изящно присела перед высокой женщиной в темном платье с кринолинами. Резкие черты ее лица некогда, наверное, были красивы, но теперь казались заносчивыми и надменными.
— Позвольте представить вам курсанта Нонетот. Четверг-пять, это достопочтенная леди Кэтрин де Бург, вдова сэра Льюиса де Бурга.
Четверг-5 хотела что-то сказать, но я перехватила ее взгляд, и она молча сделала книксен, на который леди Кэтрин ответила легким наклоном головы.
— Мне нужно поговорить с вами о деле изрядной важности, мисс Нонетот. — Ее светлость взяла меня под руку, чтобы пройтись. — Как вам известно, у меня есть дочь Анна, прискорбно слабая от природы, что помешало ей обрести достоинства, кои в противном случае достались бы ей без труда. Будь она в добром здравии, она бы поступила в беллетрицию много лет назад и к настоящему моменту начала бы пользоваться преимуществами своего возраста, мудрости и опыта.
— Несомненно, ваша светлость.
Леди Кэтрин вежливо улыбнулась.
— Значит, мы сходимся во мнениях. Завтра мисс Анна поступит в беллетрицию в чине, с жалованьем и обязанностями, соответствующими положению, отнятому у нее слабым здоровьем… скажем, пять тысяч гиней в год, только легкий труд, свободные утра и трое слуг?
— Я доведу это до сведения непосредственного начальства, — дипломатично отозвалась я. — Мой добрый друг и коллега командор Брэдшоу лично займется вашим делом.
Про себя я хихикнула. Мы с Брэдшоу много лет развлекались тем, что ставили друг друга в невозможное положение, и теперь ему меня не переплюнуть.
— На самом деле, — высокомерно изрекла леди Кэтрин, — я говорила с командором Брэдшоу, и он посоветовал обратиться к вам.
— А-а…
— Скажем, с понедельника, — продолжала леди Кэтрин. — Беллетриция может прислать за моей дочерью карету, но имейте в виду: если экипаж окажется неподходящим для ее нужд, он будет отослан обратно.
— С понедельника? Превосходно, — сказала я, быстро придумав ответ. — Предполагаемый профессионализм мисс Анны будет очень кстати. Как вы, несомненно, слышали, «Фанни Хилл» переведена из литературных непристойностей в жанр бульварного романа, и изрядные навыки вашей дочери могут пригодиться для переподготовки персонажей.
Леди Кэтрин с минуту молчала.
— Абсолютно невозможно, — сказала она наконец. — Следующая неделя в нашем календаре самая занятая. Я сообщу вам, когда и где она примет свои обязанности. Всего доброго!
И с фырканьем самого надменного свойства она удалилась.
Я вернулась к Четверг-5, ожидавшей меня возле двух ремонтируемых карет, и мы направились к конторе прорабов. Проходя мимо побитой молью лошади, я услышала, как она спросила у другой облезлой старой клячи:
— Так о чем вообще вся эта «Гордость и предубеждение»?
— Это про лошадь, которая тянет карету Беннетов, — ответила ее товарка, засовывая морду в мешок с овсом и задумчиво жуя.
— Входите, пожалуйста, — пригласил прораб, и мы вошли в рабочий домик.
Внутри помещалась аккуратная и упорядоченная чертежная мастерская. За кульманами сидели с полдюжины осьминогов, облаченных в тартановые жилетки, отчего они напоминали волынки-переростки — за исключением одного, который на самом деле являлся волынкой-переростком. Все они изучали планы книги, сверялись с отчетами о повреждениях, а затем набрасывали рекомендации по ремонту в восьми разных блокнотах одновременно. Когда мы вошли, все осьминоги с любопытством захлопали на нас глазами, кроме одного, который спал и во сне бормотал что-то про «садик в тени», и еще одного, наигрывавшего меланхоличную мелодию на греческой гитаре.
— Как странно, — заметила Четверг-5.
— Ты права, — согласилась я. — Тим обычно играет на лютне.
В центре комнаты склонился над чертежами книги Изамбард Кингдом Бунюэль в нарукавниках. Это был мужчина средних лет, выглядевший так, словно он немало повидал в жизни и это пошло ему только на пользу. Его темный шерстяной костюм был заляпан грязью, он носил высокий цилиндр и безостановочно перекатывал во рту незажженную сигару. Он оживленно беседовал с тремя своими верными помощниками. Первого лучше всего описать как безумного монаха с жутким расходящимся косоглазием, облаченного в грубую рясу. Вторая была наркобаронесса, сверкавшая и переливавшаяся так, будто только что спрыгнула с карнавальной платформы в Рио. Третий был более эфемерен — просто бесплотный голос, о котором было известно только, что его зовут Гораций. Разговор вертелся вокруг необходимости выполнить все положенные работы и при этом не выйти за рамки бюджета, затем перешел на Лореттины блестки, потом заспорили, в какой из имеющихся ресторанов пойти ужинать.
— Четверг! — воскликнул Изамбард, когда мы вошли. — Вот так счастливая неожиданность! Надеюсь, вы в доброздравии?
— Всамделишно в доброздравии, — ответила я.
Инженерное мастерство Бунюэля не знало равных не только с чисто механистической точки зрения, но и в плане его несколько сюрреалистического метода решения проблем, на фоне которого литконструкторы рангом пониже бледнели до полной неразличимости. Он первым додумался использовать заварной крем в качестве текстоносителя для увеличения пропускной способности литшифровальных машин, он первым начал гидропонное выращивание годной к применению скрытой иронии. Когда он не работал в направлении декриминализации грамматических злоупотреблений класса «В», таких как «И» в начале предложения, он занимался разработкой новых и интересных фабульных устройств. Это он предложил новаторский поворот сюжета в «Убийстве Роджера Экройда» и «воспоминания Галли Трипвуда» в «Замке Бландинг». Естественно, у него были и другие, не столь важные идеи, не снискавшие расположения, такие как батальные сцены с брошенной немецкой подлодкой в «Таинственном острове», новый процесс выпаривания кавычек из вареных мышей, метод противограммазитной обработки книг путем маринования их в росе и целая куча забавных новых слов, которыми пользовался он один. Но его удачи были больше, чем сумма его промахов, а это и есть величие.
— Надеюсь, у нас не возникло никаких неприятственностей с беллетрицией?
— Никоим образом, — заверила я его. — Вы говорили с Брэдшоу кое о чем?
Он хлопнул себя ладонью по лбу.
— Моя память авоськовеет с каждым днем. Идемте со мной.
Мы покинули бытовку и скорым шагом направились к пустой книге, Четверг-5 топала следом.
— Еще семнадцать раз пробьет, прежде чем нам придется запустить это все по новой, — сказал он, утирая лоб.
— А успеете?
— Должны окейнуть, — смеясь, ответил Изамбард, — предпологичивая, что миссис Беннет не выкинет чего-нибудь разумного.
Мы поднялись по деревянной лесенке и ступили на территорию романа. С нашего наблюдательного пункта пустой корпус книги раскинулся перед нами как на ладони. Все декорации поснимали, и он выглядел как пустая стальная баржа площадью в несколько сотен акров.
— Что там происходит? — спросила Четверг-5, указывая на группу людей в зоне, где несколько несущих ферм сплетались в изящное кружево стали и заклепок.
— Мы высматрискиваем усталостные трещелины возле пазов раздачи иронии, — объяснил Изамбард. — Непрестанные колегибания книги в процессе чтения ее читателями разного уровня могут вызывать обертоны, требующие перегрузикаций, на которые книга отчертясь не была рассчитана. Полагаю, вы слышали о взрывдребезге «Тяжелых времен» посреди прочтения во время постремонтной тестификации в тридцать втором?
Четверг-5 кивнула.
— С тех пор нам приходится проявлять еще большую предусмотрешительность, — продолжал Изамбард. — Вот почему классика подобного рода проходит капитальную ремонтофилактику каждые тридцать лет, вне зависимости от пресостояния.
Вспышка яркого синего света показала, что бригада выполнила починку, и наблюдавший за работой младший инженер помахал Изамбарду, а тот помахал в ответ.
— Похоже, мы обнаружили усталостную трещинку, — заметил он, — а это показывает, что невозможно быть слишком страхсторожным.
— Командор Брэдшоу говорил, вы хотели о чем-то рассказать.
— Верно, — ответил Бунюэль. — Я провел достаточно ремонтофилактик, чтобы уловить даже легкую интерферометричность. Это Совет жанров. Они обгрыстригали бюджеты на протяжении многих лет, а теперь требуют от нас просверхапгрейдить вымыслопередающие каналы.
Он указал на большую трубу, напоминавшую водопроводную магистраль. Трубопровод такого размера способен пропустить множество читателей — гораздо больше, чем у нас есть сейчас. Хороший шаг сам по себе, но при падающих рейтингах чтения это выглядело несколько… странно.
— Они это как-то обосновали?
— Сказали, мол, в этом году «Гордость и предубеждение» вместе с еще двадцатью восемью произведениями добавлены в обязательную школьную программу и скоро еще денежка закапает.
— По-моему, прекрасно.
— Правозможно, но это бред. Нам следовало бы финансилировать новые талантливые книги, а не признаклассичные романы, которые так и так будут читать. Кроме того, стоимонетость дополнительных каналов очмала по сравнению с количеством заварного крема, требуемого для наполнения их всех.
— Я постараюсь выяснить, — пообещала я ему.
Мы наблюдали, как мостовой кран аккуратно опустил Пемберли, величественный дом Дарси, на его место в книге. Группа мужчин в комбинезонах надежно привинтила его на место при помощи разводных ключей размером с себя.
— Вовреместантично, — пробормотал Бунюэль, сверяясь с большими золотыми карманными часами. — Может, мы в конце концов и усположимся в рамсрок.
— Мистер Бунюэль, — прошептал бесплотный голос, доносившийся, казалось, отовсюду сразу.
— Да, Гораций?
— Извините, что беспокою вас, но миссис Беннет и леди де Бург сцепились рогами в гостиной и угрожают поубивать друг друга. Что вы хотите сделать?
— Нельзя терять время! — воскликнул Бунюэль, запуская руку в карман. — Ставлю пять гиней на миссис Беннет.

Мы с Четверг-5 вышли со Станции техобслуживания обратно в оживленные коридоры Кладезя Погибших Сюжетов. Я позвонила в «Трансжанровые перевозки» и услышала, что моя машина «застряла в пробке в „Миссис Битон“, но в скором времени прибудет», поэтому мы направились к лифтам. Насчет дополнительных труб Бунюэль был прав, но это с тем же успехом могла оказаться очередная бухгалтерская придурь, свойственная Совету: они как-то раз отказались выделить фонды на ремонт «Мандолины капитана Корелли», несмотря на беспрецедентный всплеск популярности. К тому моменту, как они согласились хоть на какие-то поддерживающие меры, было уже слишком поздно: первые пять глав погибли безвозвратно. С другой стороны, у них не было проблем с выпуском Дэнверс в новой черной униформе и дизайнерских темных очках, ведь «они хорошо смотрелись на параде».
— Это правда, что у вас есть кресло в Совете жанров? — спросила Четверг-5 с совершенно неоправданным благоговением в голосе.
— И стол тоже. Как потусторонница, я не ограничена в своих действиях рамками повествования, поэтому у меня хорошо получается долгосрочное планирование… Погоди минутку.
Вспомнив о творческом кризисе Лондэна, я нырнула в комиссионный магазинчик, заполненный эпизодами, реквизитом, предысториями и удобными отрывками добродушных перепалок для взаимовыгодного обмена. Я пробралась мимо ящиков, набитых сюжетными поворотами и фальшивыми решениями, и подошла к прилавку.
— Привет, Мюррей.
— Четверг! — отозвался владелец магазина, отставной блевало-мученик, много лет проработавший в комедии, прежде чем бросить все и открыть лавку подержанных сюжетов. — Чем тебя порадовать?
— Эпизодом, — неопределенно отозвалась я. — Нужно нечто восхитительное, способное за один абзац превратить повествование из обычного в потрясающее.
— Бюджет?
— Зависит от предложения.
— Хм…
Хозяин магазинчика напряженно задумался, уставившись на стену из ящичков у себя за спиной, придававших лавке отдаленное сходство с аптекой. На каждом ящичке красовалась раскрашенная этикетка, обозначавшая какой-нибудь замечательный и невероятный эпизод, в корне меняющий сюжет. «Настойка затаенного дыхания», — гласила одна, «Корень вдохновения», — сообщала другая.
— Как насчет «Внезапно прогремел выстрел»? Всегда надежное средство для тайн или выхода из затруднения, если не знаешь, что делать дальше.
— Думаю, я могу позволить себе что-нибудь поприличнее. Не завалялось ли у тебя вариантов более… сложных?
Мюррей снова пробежался взглядом по этикеткам.
— Есть «И вот тогда-то, — сказал мистер Уимпл, — мы узнали… правду».
— Слишком расплывчато.
— Возможно, зато дешево. Ладно, а как тебе «Таинственный незнакомец, прибывающий во время грозы»? У нас на этой неделе спецпредложение: берешь незнакомца и получаешь в нагрузку коррумпированного шефа местной полиции и беглого маньяка-убийцу.
Но я все не могла решиться.
— Я подумывала скорее о персонаже, нежели о сюжетном повороте.
— Надеюсь, у тебя глубокие карманы, — зловеще проговорил лавочник с оттенком раздражения, поскольку очередь за моей спиной становилась длиннее с каждой секундой. — Как насчет прибытия крайне эксцентричного дядюшки — отставного военного, опрокидывающего хрупкое равновесие упорядоченного дома?
— Похоже, это как раз то, что нужно. Сколько?
— Его извлекли целехоньким и неиспользованным всего несколько дней назад. Потребовалось немалое мастерство, чтобы выковырять его из повествования, не повредив, а со всем дополнительным реквизитом и эпизодами без реплик…
— Да, хорошо, хорошо, я поняла. Сколько?
— Для тебя — тысяча гиней.
— За это я получу дядюшку во плоти?
— Он вон там.
Я обернулась и увидела худощавого и очень жизнерадостного джентльмена, восседающего на упаковочном ящике на другой стороне магазина. На нем был костюм в кричаще яркую желто-зеленую клетку, а руки в перчатках покоились на набалдашнике трости. Заметив, что мы на него смотрим, он склонил голову в приветствии и проказливо улыбнулся.
— Отлично. Полная предыстория в комплект входит?
— Все здесь, — сказал Мюррей, водружая на прилавок стеклянную банку, наполненную клубящимся разноцветным туманом.
— По рукам.
Мы скрепили сделку рукопожатием, и я протянула ему свою Книгомирную карту. И вот пока я бессмысленно стояла, как это бывает, когда ждешь, пока продавец пробьет чек, волосы у меня на загривке внезапно встали дыбом. Рука невольно заползла в сумку и стиснула рукоять пистолета. Краем глаза я осторожно взглянула на покупателя слева от меня: воображатель-фрилансер, покупающий порошковый кабуки, — тут все нормально. Я бросила взгляд направо и узрела высокую фигуру в полушинели и фетровой шляпе с мягкими полями, надвинутой на глаза, чтобы скрыть лицо. Уловив слабый запах навоза, я напряглась. Это был Минотавр, полубык-получеловек, сын критской царицы Пасифаи. Он уже убил одного агента беллетриции и неоднократно пытался проделать то же самое со мной, вследствие чего по шестнадцати жанрам был разослан приказ «стирать на месте» — мало где ему рискнули бы нынче предоставить убежище. Сохраняя безмятежный вид, я повернулась к Четверг-5, разглядывавшей двух туканов, часть разрозненной партии из разобранного карманного определителя птиц. Я показала ей три пальца — условленный сигнал неминуемой опасности — и практически незаметно шевельнула головой в направлении Минотавра. В ответ она непонимающе воззрилась на меня. Я сдалась и медленно отвернулась.
— Сейчас-сейчас! — бормотал Мюррей, заполняя кредитный бланк.
Я могла бы стереть его на месте, но всегда оставалась вероятность, что это не тот Минотавр, которого мы ищем. В конце концов, по Книгомирью разбросаны тысячи Минотавров, и все они практически неотличимы друг от друга. Признаться, немногие из них носят полушинели и мягкие фетровые шляпы, но я не собиралась уничтожать абы кого, не будучи уверена в своей правоте.
— Вам завернуть сковородку, мистер Джонсон? — спросила обслуживавшая Минотавра барышня.
Большего мне не требовалось. Он скрывался под псевдонимом «мистер Джонсон» уже много лет, а сковородка? Ну, в свое время мы пометили его фарсажем, чтобы легче было отследить, и это наложило неизгладимый отпечаток на его почерк убийцы. Паровые катки, банановая кожура, падающие рояли — он использовал их все. В клоунском арсенале в качестве подручного оружия на первом месте стояла… сковородка! Не медля более ни секунды, я выхватила пистолет. Минотавр с абсолютно неожиданным для его габаритов проворством перебросил сковородку в другую руку и махнул ею в мою сторону, задев пистолет, который со стуком отлетел в другой конец помещения. Мы замерли и уставились друг на друга. Держа сковородку за двухфутовую ручку, он угрожающе выставил ее в мою сторону. Шляпу он снял, и когда прочие покупатели сообразили, кто перед ними, раздался вопль ужаса и начался массовый исход из магазина. У него было тело человека, но голова быка, в которой особенно пугала известная антропоморфность. Его желтые глаза горели злобой, а рога, как я заметила, были заточены до опасной остроты.
— Может, сперва побеседуем? — негромко сказала я, прикидывая, хватит ли у Четверг-5 сообразительности отвлечь его.
— Никаких разговоров, — отозвался Минотавр рокочущим басом. — Мое дело — убить тебя, а твое — умереть.
Я попыталась потянуть время.
— Наверное, все-таки имеет смысл обсудить наши должностные инструкции.
Но Минотавр был в неразговорчивом настроении. Он шагнул вперед и замахнулся на меня сковородкой. Я отпрянула, но все равно почувствовала завихрение воздуха от чугунного диска, пролетевшего в миллиметре от моей головы. Схватив первый подвернувшийся под руку предмет, каковым оказалась клюшка для гольфа, я попыталась огреть ею противника, но тот оказался проворнее, и деревянная рукоятка клюшки разлетелась в щепки и древесную пыль от его яростного удара. Он же только утробно хохотнул и снова шагнул ко мне.
— Эй, вы! — донесся голос, немедленно вызвавший ассоциацию со сдобными булочками к чаю ровно в четыре часа пополудни. — Вы, сэр с рогами!
Минотавр оглянулся туда, откуда донесся голос, но продолжал держать меня в поле зрения. Вмешавшимся, естественно, оказался эксцентричный родственник, только что купленный мною для книги Лондэна. Он покинул свой ящик и встал перед чудищем, вооруженный всего-навсего тростью.
— А теперь выйди отсюда, будь паинькой, — сказал он, словно обращаясь к ребенку.
Минотавр закусил губу и угрожающе выдохнул:
— Прочь!
— Ну-ну, — отозвался персонаж в желто-зеленую клетку, — что-то мне твой тон не нравится.
Внезапно Минотавр превратился в демонический разрушительный вихрь. Он замахнулся сковородкой на джентльмена по такой дуге, что просто не мог промазать. Но промазал. На фоне размытого желто-зеленого пятна блеснуло серебро, и сковородка лязгнула об пол… все еще стиснутая рукой Минотавра. Тот взглянул на сковородку и свою отсеченную кисть, потом на обрубок руки. Его перекосило, он издал оглушительный вопль, от которого в витринах зазвенели стекла, и испарился, книгопрыгнув подальше отсюда.
— Боже, а шуму-то, шуму, — заметил джентльмен, спокойно протирая шпагу и убирая ее в ножны. — Кто-нибудь его знает?
— Это Минотавр.
— Святой Георгий! Правда? — в удивлении воскликнул джентльмен. — Мог бы и получше драться. С вами все в порядке?
— Да, спасибо вам. Это был отличный урок фехтования.
— Пустяки, милая барышня, — ответил он, слегка улыбнувшись. — Я был капитаном фехтовальной команды в Рагби.
Все, что делал и говорил этот красивый мужчина за сорок, было глазировано толстым слоем чопорной британской сдержанности. Я представить не могла, из какой книги он взялся и почему его вообще отправили в утиль.
— Четверг Нонетот, — назвалась я, протягивая руку.
— Очень раз с вами познакомиться, мисс Нонетот. Подполковник авиации Корнелий Хитроу-Шкодд к вашим услугам.
Покупатели опасливо заглядывали в магазин, но Мюррей уже вешал на дверь табличку «закрыто».
— Итак, — сказал Хитроу-Шкодд, — теперь, когда вы меня купили, каковы будут ваши пожелания относительно моих дальнейших действий?
— Э… да… точно.
Я выудила из кармана визитку, написала на обороте название последнего романа Лондэна, «Бананы для Эдуарда», и протянула ему.
— Постарайтесь изо всех сил, ладно? А если вам что-нибудь понадобится, со мной можно связаться через беллетрицию.
Хитроу-Шкодд вскинул бровь, пообещал стараться изо всех сил, взял банку со своей предысторией под мышку и пропал.
Я облегченно выдохнула и огляделась. Четверг-5 смотрела на меня с таким потерянным и безнадежным выражением, что я поначалу испугалась, не ранена ли она.
— Ты цела?
Она кивнула и опустила глаза. Я проследила за ее взглядом. У ее ног лежал мой пистолет.
— Это здесь он оказался, когда его выбили у меня из руки?
Она жалобно кивнула. В глазах у нее стояли слезы от ярости на саму себя.
Я вздохнула. Мы обе понимали, что это конец ее беллетрицейской карьеры. Не вмешайся Хитроу-Шкодд, мне бы конец, а она ничем не попыталась предотвратить это.
— Не говорите ничего, — сказала она. — Не создана я для этой работы. Попросила бы прощения, но не могу подобрать слов, способных адекватно выразить, как мне стыдно.
Она тяжко вздохнула, сняла с волос резинку, сунула ее в рот и снова собрала волосы в хвост, прежде чем перетянуть. Она проделывала это в точности как я, и меня внезапно кольнула совесть. В конце концов, она вела себя патологически миролюбиво только потому, что ее такой написали в качестве противоядия к остальным книжкам про Четверг. Ведь царящая в первых четырех книгах атмосфера секса и насилия тоже возникла отчасти по моей милости. Я продала права на персонаж, чтобы финансировать «Ковры Акме».
— Теперь мне лучше вернуться в свою книгу, — промямлила Четверг-5 и повернулась к выходу.
— Разве я позволила тебе уйти? — спросила я ледяным тоном.
— В общем-то, нет…
— Так вот, пока я не сказала, что ты можешь идти, ты никуда не уйдешь. Мне еще предстоит решить твою судьбу, и до тех пор — помоги мне боже! — ты остаешься моим курсантом.

Мы вернулись в беллетрицию, и Четверг-5 удалилась в угол и стала выполнить упражнения по системе Пилатес, к вящему ужасу случайно проходившей мимо миссис Дэшвуд. Я доложила Брэдшоу о появлении Минотавра и состоянии остиновского ремонта, а командор велел мне передать текстовое сообщение с приметами Минотавра и сведениями о его текущем местонахождении всем агентам.
Вернувшись к себе за стол, заполнив энное количество бумаг и получив информацию по энному количеству дел, я пододвинула к себе направление Четверг-5, заполнила его и, прежде чем подписать, поставила галочку в графе «неудовлетворительно». Сложила его вчетверо, сунула в конверт и, с минуту поколебавшись, положила в итоге в верхний ящик стола.
Я взглянула на часы. Пора домой. Я подошла к Четверг-5, стоявшей с закрытыми глазами на одной ноге.
— Завтра в то же время?
Она открыла глаза и уставилась на меня. То же чувство я испытывала, глядя дома в зеркало. Вся эта сентиментальная лабуда в духе нью-эйдж была совершенно нематериальна. Четверг-5 была мной, но такой мной, какой я могла бы стать, если бы в свое время не пошла ни в полицию, ни в армию, ни в ТИПА, ни в беллетрицию. Возможно, я не стала бы ни на гран счастливее, установи я связь с той стороной меня, которой являлась она, но уж точно стала бы куда спокойнее и гораздо здоровее.
— Вы серьезно?
— Иначе не говорила бы. Но запомни одно: кофе и булочка с беконом.
Она улыбнулась.
— Хорошо. Кофе и булочка с беконом. — Она протянула мне бумажный пакет. — Это вам.
Я заглянула внутрь. Там лежал вязаный чехол для Пиквик, белый с синим, законченный.
— Здорово, — пробормотала я, с завистью глядя на ровные рядочки. — Спасибо те…
Но она исчезла. Я вышла по коридору наружу и выудила из сумки Путеводитель, нашла страницу с описанием моего кабинета в «Коврах» и вчиталась. Спустя несколько строчек в воздухе резко похолодало, раздался звук мнущегося целлофана, и я снова оказалась в своем кабинетике с пересохшим ртом и такой жаждой, что едва не хлопнулась в обморок. Для таких случаев я держала наготове полный кувшин, так что следующие десять минут провела, заливая в себя воду и глубоко дыша.

Глава 12
Детки

Мы с Лондэном часто заговаривали об этом, но четвертого так и не завели. Когда появилась Дженни, мне уже минуло сорок два, и я решила, что хватит. На момент нашей последней попытки засунуть Пятницу в Академию Времени ему, старшему, было шестнадцать, Вторник тринадцать и Дженни, младшей, десять. Я наотрез отказалась называть Дженни в честь дня недели, рассудив, что хоть один из нас должен, пусть отдаленно, напоминать нормального человека.

Ко Вторник в школу я приехала без десяти четыре и стала терпеливо ждать под дверью кабинета математики. Моя дочь всю жизнь демонстрировала необычайные способности к этому предмету, но впервые получила известность в девять лет. Она забрела в кабинет алгебры, где занимались шестиклассники, и, обнаружив написанное на доске уравнение, приняла его за домашнее задание. А это оказалась последняя теорема Ферма, которую учитель математики написал, желая показать классу, как простое уравнение может не иметь решения. Загвоздка в том, что Вторник нашла решение, тем самым сделав невыполнимость уравнения одновременно избыточной и ложной.
Когда развернулась охота за неведомым гением, Вторник с чего-то решила, будто ее станут ругать за испорченное веселье, и поэтому ее почти неделю не могли найти. Даже когда нашли, пришлось ее долго упрашивать объяснить ответ. Профессора математики слетелись со всех концов земли, чтобы понять, как они ухитрились проворонить такое элементарное решение, торчавшее у них под носом.
Ровно в четыре Вторник, выжатая и немного сердитая, вышла из кабинета математики.
— Привет, солнышко, — сказала я. — Как учеба?
— Нормально, — пожала плечами дочь, отдавая мне рюкзачок, розовый дождевик и полупустую коробку для завтраков с Винни-Пухом на крышке. — Тебе обязательно приходить за мной в спецовке «Акме»? Это ну та-а-а-ак неловко.
— Конечно обязательно, — ответила я, громко и влажно чмокнув ее в щечку, дабы смутить ее еще больше.
Впрочем, это не сработало, поскольку ученики в ее матклассе все были взрослые и слишком озабоченные числовыми рядами и параметризованными эллиптическими кривыми, чтобы обращать внимание на то, как мама ставит дочку в неловкое положение.
— Они все какие-то тормозные, — заявила моя дщерь по пути к фургону. — Некоторые вообще едва считать умеют.
— Солнышко, это лучшие математические умы на сегодняшний день. Ты должна бы радоваться, что они приезжают к тебе учиться. Для математического сообщества, должно быть, стало шоком, когда ты открыла, что нечетных чисел на шестнадцать больше, нежели четных.
— На семнадцать, — поправила она меня. — Утром в автобусе я придумала еще одно. Несоразмерность четных-нечетных — это легко. Гораздо труднее объяснить, что самое большое число действительно имеется, — факт, от которого кувырком летит вся работа по бесконечным рядам.
Умные гены, унаследованные Майкрофтом от его отца, явно проигнорировали меня и маму, но проявились во Вторник. Как ни прискорбно, двое сыновей Майкрофта носили коллективное прозвище Тупицы, и притом отнюдь не ироническое.
Увидев за воротами фургон «Акме», Вторник снова застонала, но согласилась залезть в кабину, когда я сообщила, что единственной альтернативой является долгая пешая прогулка до дому. Она съежилась на сиденье, чтобы ее не заметили снаружи.

Мы направились не прямо домой. Перед уходом с работы я созвонилась с Колом. У него появились новости насчет привиденчества Майкрофта, и мы договорились встретиться у мамы. Когда я приехала, они с Полли предавались в кухне бессмысленной перепалке из серии «каков средний размер апельсина», поэтому я оставила Вторник с ними, чтобы мама сожгла ей пирог, а Полли обсудила продвинутую Нонетотову геометрию.
— Здорово! — приветствовала я Кола, ждавшего меня в своей машине.
— Йо. Придумала, что делать с Феликсом-восемь?
— Нет пока. Допрошу его еще раз вечерком, попозже.
— Как хочешь. Я тут повыяснил кой-что на том свете. Помнишь моего мертвого напарника, Чесни? Он говорит, что явление Майкрофта относится к так называемым нерегулярным информативным фантомам.
— Они у вас еще и классифицированы?
— А как же! В списке «А» значатся: «бесцельный крикун», «предупреждающий о кризисе», «мстительный» и «до тошноты повторяющийся тупой и нудный». И отсюда чем дальше, тем мельче: полтергейсты, безликие шары, квазирелигиозные видения и призрачные запахи, как правило связываемые с недавно почившим домашним лабрадором.
По садовой тропинке мы направились к мастерской Майкрофта.
— Я улавливаю картину. И что все это значит?
— Это значит, что Майкрофт что-то хотел сказать, перед тем как умер, — но не сказал. Нечто важное, ради чего стоило выбивать лицензию на возвращение, пусть хоть на несколько часов. Выключи мобильник.
Я сунула руку в карман и сделала, как он просил.
— Радиоволны создают помехи их энергетическому полю, — пояснил он. — Явления сильно снизились с момента возникновения мобильной связи. Поразительно, что привидения вообще еще остались. Готова?
— Готова.
Мы подошли к дядиной лаборатории, Кол взялся за ручку и мягко толкнул дверь. Если мы надеялись увидеть Майкрофта стоящим во всем его призрачном великолепии, то нас ждало разочарование. Помещение было пусто.
— Он был вон там.
Кол закрыл глаза, принюхался и коснулся верстака.
— Ага, — сказал он, — я его чую.
— Правда?
— Нет, не совсем. Так где он был?
— У верстака. Кол, что такое привидение на самом деле?
— Фантом, — произнес мой дядя Майкрофт, как раз материализовавшийся, — это, по сути своей, гетероморфная волновая структура, приобретающая плотность, когда видение превращает тепловую энергию окружающей среды в видимый свет. Это завораживающий процесс, и я поражаюсь, как никто не додумался обуздать его. Голографическое телевидение могло бы работать от тепла, вырабатываемого морской свинкой средних размеров.
Я поежилась. Майкрофт был прав: температура действительно упала — и вот он стоит, но куда менее плотный, чем в прошлый раз. Я легко различала сквозь него дальнюю сторону верстака.
— Еще раз здравствуй, Четверг, — сказал он. — Добрый вечер, мистер Стокер.
— Добрый вечер, сэр, — отозвался Кол. — В царстве мертвых говорят, что вы хотите нам о чем-то рассказать.
— Правда? — спросил Майкрофт, глядя на меня.
— Да, дядя. Ты нерегулярный… этот…
— Нерегулярный информативный фантом, — подсказал Кол услужливо. — НИП, или, на нашем рабочем жаргоне: «Скажи и заткнись».
— Это значит, дядя, — подхватила я, — что ты собирался сказать нам что-то действительно важное.
Майкрофт задумался так надолго, что я едва не ткнула его локтем, прежде чем сообразила, что это бесполезно.
— Типа чего? — спросил он наконец.
— Не знаю. Может… смысл жизни или что-нибудь в этом роде?
Майкрофт с сомнением посмотрел на меня и вскинул бровь.
— Единственное, что приходит на ум, — это «стульев много не бывает».
— И все? Ты восстал из мертвых, чтобы давать мне советы по расстановке мебели?
— Понимаю, это не ахти какая философия, — пожал плечами Майкрофт, — но она может пригодиться, если кто-нибудь неожиданно заскочит на ужин.
— Дядя, пожалуйста, постарайся вспомнить, что ты хотел нам сообщить!
— А меня, случайно, не убили? — спросил он мечтательно. — Привидения часто возвращаются, если их убили или еще что… По крайней мере, Патрик Суэйзи так делал.
— Тебя точно не убивали, — сообщила я. — Ты долго болел.
— Тогда это загадка, — пробормотал Майкрофт, — но, полагаю, у меня в запасе изрядный кусок вечности, чтобы ее разгадать.
Вот что мне нравилось в дяде — он всегда был оптимистом. Но на этом все и закончилось. В следующее мгновение он исчез.
— Тридцать три секунды, — сказал Кол, предусмотрительно включивший секундомер, — и непрозрачность процентов пятьдесят пять.
Он пролистал бывшую при нем книжечку с таблицами и наконец изрек:
— Хм, почти наверняка тройственное явление. Ты увидишь его еще один раз. Непрозрачность будет всего процентов пятнадцать — двадцать, и продержится он не больше пятнадцати секунд.
— Тогда я могу его пропустить?
— Нет, — улыбнулся Кол. — Он являлся тебе два раза из двух. Последнее явление тоже будет тебе. Просто подготовь к его следующему приходу правильный вопрос. Учитывая состояние памяти Майкрофта, уповать на то, что он сам вспомнит, зачем вернулся, не приходится. Дело за тобой.
— Спасибо, Кол, — сказала я, закрывая дверь мастерской. — Я у тебя в долгу.

Через несколько минут мы со Вторник были дома. Теплый и уютный дом обнял меня запахом стряпни, будто старый друг.
— Привет, любимый! — крикнула я.
Лондэн перестал печатать и вышел из кабинета, чтобы обнять меня.
— Как работа? — спросил он.
Я подумала о том, чем занималась сегодня. Об изгнании и неизгнании моего глупого альтер эго, о сверхчитателе, разгуливающем где-то в Книгомирье, о непрошеном вторжении «Голиафа» и о Майкрофте в роли привидения. А еще было возвращение Феликса-8, Минотавр и мешок валлийских денег. Настало время для правды. Я должна ему сказать.
— Пришлось класть лестничный ковер в Бейдоне. Черт-те что: ступеньки все неровные, будто пьяные, ни один крепежный прут не ложится — мы с Колом там полдня провозились… Как книжка, движется?
Он поцеловал меня и ласково взъерошил волосы Вторник, а потом взял меня за руку и повел в кухню, где на плите дымилось тушеное мясо.
— Да вроде нормально, по-моему, — ответил он, помешивая еду, — но ничего особо впечатляющего.
— Никаких идей? — настаивала я. — Может, новый персонаж?
— Не-а… я в основном работал над темпом и атмосферой.
Странно. Я ж специально велела Хитроу-Шкодду постараться изо всех сил! Вдруг меня осенило.
— Над какой книгой ты сейчас работаешь, милый?
— «Переулки судьбы».
А-а…
— По-моему, ты говорил, что переписываешь «Бананы для Эдуарда»?
— Надоели они мне. А почему ты спрашиваешь?
— Просто так. Где Пятница?
— У себя. Я загнал его в душ, поэтому он немного не в духе.
— Плок.
— Лучше не в духе и чистый, чем не в духе и грязный. А Дженни?
— Телик смотрит.
Я крикнула: «Ау, Дженни!» — но ответа не последовало.
— Плок.
— Она наверху, у себя в комнате.
Я посмотрела на часы в прихожей. У нас еще оставалось полчаса до отъезда на профконференцию Хроностражи.
— ПЛОК!
— Да-да, здравствуй, Пиквик. Как тебе это?
Я показала ей законченный сине-белый свитер и, прежде чем она успела хотя бы подумать о возмущении, натянула его на бесперое тельце. Мы с Лондэном разглядывали ее так и этак, пытаясь определить, лучше стало или хуже.
— В нем она выглядит как картинка из каталога корнуэльского голубого фарфора, — сказал Лондэн наконец.
— Или как очень большой полосатый леденец, — добавила я.
Пиквик смерила нас мрачным взглядом, затем осознала, что ей стало гораздо теплее, и, спрыгнув с кухонного стола, потрусила по коридору смотреться в зеркало, которое, к несчастью, висело слишком высоко, поэтому следующие полчаса она скакала в попытках уловить свое отражение.
— Привет, мам, — буркнул Пятница, спустившийся вниз в относительно приличном виде.
— Привет, Душистый Горошек, — сказала я, протягивая ему диск, выданный мне Полли. — Это тебе. Предварительный релиз «Надуем Долли». Проверь гитарный рифф во втором треке.
— Круто, — отозвался Пятница, явно впечатленный в духе «меня ничто не впечатляет». — Как ты его раздобыла?
— Ну, знаешь, — небрежно ответила я, — у меня есть друзья в звукозаписывающей индустрии. Я не всегда была занудной мамашкой, между прочим.
— Полли дала, да?
Я вздохнула.
— Да. Готов?
Лондэн присоединился к нам, и мы с ним двинулись к двери. Пятница остался на месте.
— Это обязательно?
— Ты обещал. А следующий семинар Хроностражи в Суиндоне только через полгода.
— Я не хочу работать во Временно й промышленности.
— Слушай, — повысила я голос, наконец потеряв терпение, — выноси свою ленивую задницу за дверь! Ну?
У него хватило ума не спорить с закипающей мамой. Лондэн постучал по общей стенке, и спустя минуту наша соседка, миссис Боллуан-Котл, материализовалась на крыльце в стеганом розовом халате и в бигуди.
— Добрый вечер, миссис Боллуан-Котл, — сказала я.
— Да ну? — рявкнула она. — В самом деле?
— Мы вернемся примерно через час, — объяснил Лондэн, более опытный в обращении с нашей взрывоопасной, но странно услужливой соседкой.
— Знаете, когда мистер Боллуан-Котл последний раз куда-то меня выводил? — спросила она, недобро глядя на нас троих.
— Понятия не имею.
— В субботу!
— Ну, это было не так давно…
— В субботу, шестого октября тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, — презрительно фыркнула она и прошаркала мимо нас в гостиную. — Девятнадцать лет назад. Тошно мне, говорю я вам. Здравствуй, Вторник, — сказала она куда более ласковым тоном, — а где твоя сестра?

Мы молча шли к трамвайной остановке. Отсутствие у Пятницы интереса к Хроностраже не только расстраивало, но и удивляло. Согласно Стандартной Исторической Линии, он должен был вступить в профессию три года назад по программе «Юный разведчик времени», чего не сделал, несмотря на все усилия, как наши, так и со стороны Хроностражи, озабоченной не меньше нас. Но заставлять его мы не могли: время — связующее вещество космоса, и его надо раздвигать аккуратно. Не дави на судьбу слишком сильно — она имеет неприятную привычку давить в ответ. Он должен был поступить в Хроностражу, но это должно было быть его решение. С какой стороны ни посмотри, век расшатался.

Глава 14
Хроностража

ТИПА-12 — это Хроностража, правительственный департамент, занимающийся Темпоральной стабильностью. Их работа — поддерживать единство Стандартной Исторической Линии (СИЛ) и охранять временной поток от любых несанкционированных вмешательств и неправомерного использования. Самая блестящая их работа остается никем не замеченной, поскольку измененное прошлое выглядит словно так всегда и было. Катастрофы планетарного масштаба происходят обычно дважды в неделю, но аккуратно отводятся умелыми оперативниками Хроностражи. Население никогда ничего и не замечает — и слава богу, на самом деле.

Региональный офис Хроностражи помещался в старом здании ТИПА, где я служила в литтективах. Это было большое, типично немецкое, «без глупостей», сооружение, явно знававшее лучшие дни. Мы с Лондэном вошли в бывший главный конференц-зал, Пятница шаркал следом, засунув руки по локоть в карманы и покачивая головой в такт ритму из плеера. Разумеется, поскольку это была Хроностража, список присутствующих, составленный по анкетам, которые мы заполнили в конце вечера, уже имелся, и это вполне работало, пока стоявшая перед нами пара с прыщеватым дитятей не обнаружила, что их нет в списке.
— Ой, — извиняющимся тоном воскликнула девушка за регистрационной стойкой. — Похоже, вы не остались до конца семинара, поэтому мы не смогли включить вас в регистрационный процесс. Вам придется прийти на следующую презентацию через шесть месяцев.
Отец семейства почесал в затылке, начал что-то говорить, передумал и отбыл, препираясь с женой.
— Мистер и миссис Парк-Лейн-Нонетот и их сын Пятница, — сказала я девушке.
Та отчаянно заморгала, взглянула на Пятницу, застенчиво улыбнулась, а потом встала и совершенно неприлично затараторила:
— Мистер Нонетот… Пятница… как поживаете? Я мечтала снова познакомиться с вами впервые. Можно, я пожму вам руку и поздравлю с…
Она осеклась, сообразив, что забежала чуть-чуть вперед и выставляет себя идиоткой, поэтому смущенно закашлялась, машинально расправила юбку и снова села.
— Извините. Добро пожаловать на презентацию. Вот ваш бедж и информационный пакет. Если вы соблаговолите пройти внутрь, мистер Искривленс скоро к вам присоединится.
Мы послушно заняли свои места, и Пятница сгорбился, всем своим видом показывая: «Мне все до фени». Я велела ему сесть прямо, и это ему не понравилось, тем не менее он послушался.
— Что мы здесь делаем? — спросил он утомленно. — И почему Временна я промышленность? Как насчет сантехники или чего-нибудь еще?
— Потому что твой дедушка служил в Хроностраже.
— Ага, — пробурчал он, — и посмотри, что с ним стало.
Мы с Лондэном переглянулись. Пятница был прав. Кончить тем, что вовсе не родиться на свет, не самый замечательный финал многообещающей карьеры.
— Итак! — произнес моложавый человек в бледно-голубом мундире Хроностражи, до сих пор помогавший выпровождать из комнаты предыдущую группу. — Я капитан Темпор Искривленс, руководитель отдела по набору персонала Хроностражи. Я приглашаю вас всех на профконференцию и надеюсь, что этот короткий разговор каким-то образом приблизит вас к пониманию того, чем мы занимались. Занимаемся. Будем заниматься. Как бы то ни было, у меня двойственная цель: во-вторых, продемонстрировать присутствующим здесь молодым людям, что карьера во Временно й промышленности открывает по-настоящему захватывающие перспективы, и, во-первых, приподнять завесу над темпоральной отраслью и развеять несколько расхожих мифов и неверных толкований. Как я собираюсь сказать, сказал или сказал бы, меня зовут Темпор Искривленс, и я умер шестнадцатого марта три тысячи двести девяносто первого года. Мне двадцать три года по личному времени, семьсот двадцать шесть по истекшему рабочему времени, и вы встречаете меня двадцать семь процентов моей жизни.
Он улыбнулся, не понимая, что его речь практически бессмысленна. Я-то привычная, но остальные слушатели, судя по тому, как они чесали в затылке и переглядывались, явно нет. Темпор взял в руки твердый жезл из желтого пластика длиной фута три и толщиной два дюйма, закругленный с обоих концов.
— Кто-нибудь знает, что это такое? — спросил он.
Ответом ему была тишина, поэтому он передал объект ближайшему семейству и велел им передавать его дальше.
— Любой, кто догадается, получит приз.
Первое семейство пожало плечами и передало предмет нам, Пятница бросил на него самый поверхностный взгляд и передал дальше.
— Да, сэр? — отозвался Темпор, указывая на человека в переднем ряду, рядом с которым сидели болезненно тощая супруга и двое близнецов, по виду зубрилки.
— Я? — смущенно переспросил мужчина.
— Да. Насколько я понимаю, у вас есть вопрос? Извините, мне следовало объяснить. Для экономии времени я решил спросить вас прежде, чем вы на самом деле подняли руку.
— Во как! — Мужчина пожал плечами. — Я все гадал: коль скоро нам сказали, что это единственный день открытых дверей за шесть месяцев, откуда же взялась предыдущая партия, выходившая из дверей, и почему они с таким любопытством на нас смотрели?
— Ну так это же вы сами, дорогие мои! Дабы не тратить ваше драгоценное время, эта встреча не занимает времени вовсе. Вы уходите ровно в тот же момент, когда и приходите, только через другую дверь, чтобы не столкнуться с самими собой.
Как только он это произнес, по маленькой группе прокатился щебет понимания и удивления. Я в прошлом имела дело с Хроностражей, поэтому дешевые салонные трюки подобного типа меня не впечатляли, но для многих присутствующих, с чьей точки зрения время неизменно, это было нечто новое и восхитительное. Искривленс вел это представление уже много лет и знал, как завладеть вниманием аудитории.
— Время — странная штука, — сказал Темпор, — очень странная. Оно страннее почти всего, о чем можно подумать. То, что вы считаете обычной поступью времени — следствие, весьма необычно поспевающее за причиной, и так далее, — в действительности полезная иллюзия, вызываемая у вас законами физики, настолько милосердными, что мы считаем их на самом деле придуманными Чем-то Ужасно Дружелюбным. Если бы не время, все происходило бы одновременно и существование сделалось бы утомительно неистовым и закончилось бы очень быстро. Но прежде чем мы углубимся во все это, поднимите руки те, кто действительно обдумывает карьеру во времени.
Поднялось очень много рук, но Пятницыной среди них не оказалось. Я заметила, что Искривленс пристально смотрел в нашу сторону, задавая вопрос, и непреклонность Пятницы его расстроила.
— Да, мисс, у вас вопрос?
Он указал на юную девушку с обеспеченными по виду родителями, сидевшими в заднем ряду.
— Откуда вы знали, что я собираюсь задать вопрос?
— Таков был ваш вопрос, верно?
— Э… да.
— Потому что вы его уже задали?
— Я не задавала.
— На самом деле задавали. Все, что составляет так называемое настоящее, в действительности далекое прошлое. Истинное настоящее лежит в том, что вы рассматриваете как очень отдаленное будущее. Все это происходило давным-давно и записано в Стандартной Исторической Линии, поэтому мы знаем, что произойдет, и способны увидеть, когда происходит то, чему не положено. Вы, и я, и все в этой комнате на деле древняя история, но, если это угнетает вас, позвольте заверить: это и есть самые настоящие старые добрые времена. Да, мэм?
Сидевшая рядом с нами женщина, разумеется, еще не подняла руку, но явно подумывала об этом.
— Так как же это возможно — перемещаться сквозь время?
— Сила, что толкает поток времени вперед, — это прошлое, пытающееся догнать будущее, дабы достичь равновесия. Представьте себе это в виде волны: там, где прошлое начинает перехлестывать через будущее, и есть настоящее. В этот момент темпоральной нестабильности образуется воронка — «труба» на жаргоне серферов, — проходящая перпендикулярно стреле времени, но ведущая ко всему, что когда-либо случилось или случится. Разумеется, это очень упрощенно, но при наличии определенных навыков, тренировки, реально хорошего снаряжения и доли таланта можно научиться ездить на трубе, когда она прокатывается сквозь ткань пространства-времени. Да, сэр?
Парнишка в переднем ряду задавал вопрос следующим.
— Как можно скользить по временно й волне, находящейся через миллиарды лет в будущем?
— Потому что она не там. Она везде, одновременно. Время — оно как река, с истоком, руслом и устьем, существующими в одно и то же время.
Пятница повернулся ко мне и сказал весьма отчетливым шепотом:
— Долго еще?
— Молчи и слушай внимательно.
Он возвел очи к небу, демонстративно вздохнул и ссутулился еще больше. Искривленс продолжал вещать:
— Временна я промышленность принимает сотрудников вне зависимости от пола, расы и так далее, у нас есть свой профсоюз, «Объединенные труженики времени», а схема оплаты предусматривает надбавки за сверхурочные и премии. Рабочая неделя сорок часов, но в каждом часе всего пятьдесят две минуты. Отпуск в любом времени по выбору является служебной льготой и предоставляется спустя десять лет выслуги. А так же, дабы сделать профессию реально привлекательной, мы дарим каждому новобранцу плеер и ваучеры на покупку десяти CD его любимой…
Он умолк, потому что Пятница поднял руку. Мы заметили, что прочие представители Хроностражи вытаращились на нашего отпрыска в тупом изумлении. Причина оставалась не вполне очевидной, пока до меня внезапно не дошло: Искривленс не знал, что Пятница собирается задать вопрос.
— Вы… хотите что-то спросить?
— Хочу. Вопрос таков: скажите мне, о чем я собираюсь спросить?
Искривленс нервно хохотнул и обвел аудиторию неуверенным взглядом. Потом брякнул наудачу:
— Вы… хотите спросить, где туалет?
— Нет. Я хотел узнать, являются ли все наши действия предопределенными.
Искривленс издал еще один пронзительный нервный смешок. Пятница обладал врожденным даром, и они все это знали. Беда в том, что, по-моему, Пятница тоже об этом знал, но не придавал этому значения.
— Хорошее замечание, и, как вы только что продемонстрировали, это совсем не так. Ваш вопрос является так называемым свободным радикалом, аномальным событием, существующим независимо от Стандартной Исторической Линии, или СИЛ. В целом СИЛ следует повиноваться, но время также обладает досадной склонностью к непредсказуемым изгибам. Как реки, время начинается и заканчивается в относительно постоянных местах. Определенные события склонны оставаться неизменными, наподобие заторов и порогов. Однако на плоской темпоральной равнине поток времени может блуждать весьма ощутимо, и, когда он движется в опасную сторону, наша задача — изменить что-то в событийном прошлом, дабы вернуть поток времени обратно в русло. Это как навигация в открытом море, только корабль остается неподвижным, а вы направляете шторм.
Искривленс снова улыбнулся.
— Но я забегаю вперед. Предупреждение апокалипсиса — всего лишь одна из наших компетенций. На спонтанно открывающиеся пятна плохого времени надо накладывать заплатки, хронокражи — настоящий бич седьмого тысячелетия, а восстановление полностью стертых в результате темпорального шторма Средних веков требует изрядных усилий, и…
Он прервал свою речь, потому что Пятница необъяснимо снова поднял руку.
— Почему вы не рассказываете нам о другой стороне медали? — мрачным голосом спросил мой сын из-за завесы волос. — О сращении времени, о течах в гравитационных костюмах, из-за которых курсанты становятся толщиной в молекулу?
— Вот поэтому-то мы здесь, — объяснил Искривленс, пытаясь свести все к шутке, — чтобы прояснить неверно истолкованные мелочи, которые вы могли слышать. Я не стану убеждать вас, что аварий не бывает, но, как и в любой отрасли, мы очень серьезно относимся к технике безопасности.
— Сынок, — сказала я, кладя ладонь ему на плечо, — послушай сначала, что он скажет.
Пятница повернулся ко мне и развел в стороны свои длинные волосы, так что я увидела его глаза. Они были умные, ясные и испуганные.
— Мам, ты рассказывала мне о несчастных случаях — о папином устранении и о Филберте О решеке. Почему ты хочешь, чтобы я работал на контору, оставляющую своих работников умирать, не существовать или стареть раньше времени?
Он встал и направился к выходу, а мы последовали за ним, в то время как Искривленс пытался продолжать речь, хотя и явно разваливающуюся. Но когда мы хотели выйти, дорогу нам заступил оперативник Хроностражи.
— Думаю, вам следует остаться и дослушать презентацию, — сказал он, обращаясь к Пятнице, но тот посоветовал ему заткнуться.
Хроностраж обиделся и попытался его схватить, но я оказалась проворнее, поймала стража за запястье, рывком развернула его и уложила на пол с заломленной рукой.
— Ма-а-ам! — прорычал Пятница, более смущенный, нежели взбешенный. — Обязательно надо было? Люди же смотрят!
— Простите, — сказала я, отпуская стража.
Искривленс извинился перед публикой и подошел к нам выяснить, что происходит.
— Если мы хотим уйти, мы уходим, — прогремел Лондэн.
— Конечно! — согласился Искривленс, движением головы велев стражу убраться. — Вы можете уйти, когда захотите.
Он взглянул на меня: он знал, как важно официально ввести Пятницу в ряды Хроностражи, и знал, что я тоже об этом знаю.
— Но прежде чем вы уйдете, я хочу, чтобы ты, Пятница, знал: мы были бы очень рады, если бы ты поступил во Временную промышленность. Никаких минимальных академических успеваемостей, никаких вступительных экзаменов. Это безоговорочное предложение — первое в нашей практике.
— А что заставляет вас думать, что я сделаю какие-то успехи в этой области?
— Ты способен задавать вопросы, не записанные в СИЛ. Думаешь, кто-нибудь еще так может?
Сын пожал плечами.
— Я не заинтересован.
— Я просто прошу тебя остаться и послушать, что мы хотим сказать.
— Я не заинтересован! — ответил Пятница более убедительно.
— Послушай… — Искривленс воровато оглянулся и понизил голос: — Это неофициально, но я перекинулся парой слов с Уэйном Скунсом, и он согласился дать тебе сыграть гитарное соло во второй теме на «Надуем Долли».
— Поздно, — ответил Пятница, — он уже записан.
Искривленс уставился на него.
— Да — тобой.
— Я никогда ничего подобного не делал!
— Не делал, но мог бы. А поскольку такая вероятность существует, ты это сделал. Станешь ли ты действительно это делать, зависит от тебя, но в любом случае в этом ты можешь на нас рассчитывать. Это в любом случае твое соло. Твое имя уже стоит в аннотации на вкладыше.
Пятница посмотрел на Искривленса, потом на меня. Я знала, как он любит «Урановую козу», и Искривленс тоже знал. В конце концов, в его распоряжении имелось личное дело Пятницы за все годы службы. Но Пятница не был заинтересован. Он не любил, когда его подталкивали, улещивали, запугивали или подкупали. Я не могла его винить — сама подобное ненавидела, а он все-таки мой сын.
— Думаете, меня можно купить? — бросил он наконец и вышел, ни сказав больше ни слова.
— Я догоню вас, — крикнула я им с Лондэном вслед.
Когда распашные двери с грохотом захлопнулись за ними, Искривленс обратился ко мне:
— Надо ли подчеркивать, как важно, чтобы Пятница как можно скорее поступил в Хроностражу? Он должен был подписать контракт еще три года назад и сейчас уже рассекать в потоке времени.
— Возможно, вам придется подождать еще немного, Темпор.
— В том-то и дело, — отозвался он, — что времени у нас мало.
— Я думала, в вашем распоряжении все время, сколько его есть.
Он взял меня под руку и отвел в уголок.
— Четверг… Можно называть вас Четверг?.. Мы столкнулись с серьезным кризисом во Временно й промышленности, и, насколько я знаю, руководство Пятницы в нескольких триллионах кризис-циклов отсюда — единственное, на что мы можем рассчитывать. Его грубость на этом конце времени означает, что его рабочий стол на другом конце пуст.
— Но во времени всегда кризис, Темпор.
— Не такой. Это не кризис во времени — это кризис самого времени. Мы раздвигали границы времени вперед на протяжении триллионов и триллионов лет и чуть больше чем через четыре дня достигнем… Конца Времен.
— И это плохо, да?
Темпор рассмеялся.
— Разумеется, нет! Время должно где-то заканчиваться. Но проблема с самим механизмом, контролирующим то, как мы носились вокруг «здесь и сейчас» большую часть вечности.
— Что за проблема?
Он посмотрел направо и налево и понизил голос:
— Путешествия во времени еще не изобрели! А когда вся многомерная Вселенная, превратившись в гигантский шар перегретого газа, сожмется в точку размером с одну триллионную триллионной нейтрона, маловероятно, что изобретут вообще.
— Погодите, погодите… — сказала я, пытаясь уместить в голове последний кусок информации. — Во всей этой затее с путешествиями во времени очень мало логики, но у вас должны быть машины, обеспечивающие вам возможность перемещаться сквозь время.
— Конечно, но мы понятия не имеем, как они работают, кто их построил и когда. У нас вся отрасль работала на том, что мы называем «ретродефицитной технологией». Мы использовали технологию сейчас, исходя из предположения, что она будет изобретена в будущем. То же самое мы делали с гравиметро в пятидесятых и с микрочипами десять лет назад — ни то ни другое не будет изобретено на протяжении более десяти тысяч лет, но нам удобнее иметь их сейчас.
— Дайте разобраться, — медленно произнесла я. — Вы используете технологию, которой у вас нет, так же как я делаю перерасход по своей кредитной карте.
— Правильно. Мы прочесали все до последней секунды на случай, если оно было изобретено, а мы не заметили. Ничего. Ноль. Nada. Rien.
Плечи его поникли, он запустил пятерню в волосы.
— Послушайте, если Пятница не займет снова свое место во главе Хроностражи и не использует свои поразительные умения, чтобы как-то нас спасти, тогда вся наша работа окажется несделанной, как только мы достигнем Времени Ноль.
— Думаю, я уловила. Тогда почему Пятница не следует своей обычной карьере?
— Понятия не имею. В детстве он всегда был подвижным и любознательным ребенком. Что же случилось?
Я пожала плечами.
— Нынче все ребята таковы. Это современное явление, вызванное избытком телевидения, видеоигр и заразой мгновенного удовлетворения потребностей. Или так, или ребята точно такие же, как раньше, а это я становлюсь на старости лет сварливой и нетерпимой. Послушайте, я сделаю, что смогу.
Искривленс поблагодарил меня, и я вышла наружу, к Лондэну и Пятнице.
— Я не хочу работать во Временно й промышленности, мам. Я просто нарушу какое-нибудь тупое правило, и в итоге меня устранят.
— Мое устранение было совершенно безболезненным, — ударился в воспоминания Лондэн. — На самом деле, если бы твоя мама мне о нем не рассказала, я бы и не знал, что оно имело место.
— От этого не легче, папа, — проворчал Пятница. — Тебя восстановили, а как насчет дедушки? Никто не может сказать, существует он или нет, — даже он сам.
Я положила ему руку на плечо. На сей раз он не отстранился.
— Я знаю, Душистый Горошек. И если ты не хочешь поступать туда, никто не станет тебя заставлять.
Он помолчал немного, потом сказал:
— Обязательно называть меня Душистым Горошком? Мне шестнадцать лет.
Мы с Лондэном переглянулись и сели на трамвай в сторону дома. Верный своему слову, Темпор выпустил нас за несколько минут до того, как мы вошли, и, в молчании трясясь по рельсам на пути домой, мы миновали самих себя, ехавших на презентацию.
— Знаешь, что за желтую дубину он нам показывал? — сказал Пятница, глядя в окно.
— Ну?
— Это было полсекунды бильярдного шара.

Глава 15
Снова дома

Заметив с тревогой, что большинство межрелигиозных склок возникало исключительно потому, что все крупные религии были убеждены, будто их бог правильный, а у всех остальных религий неправильный, учредители церкви Всемирного Стандартного Божества основывали свою неоперившуюся «гибридную» веру на той посылке, что большинство религий, если отсечь бесстыдные манипуляторские игры властей, хотят одного и того же: мира, стабильности, равенства и справедливости — того же, что и неверующие. Когда они сформулировали эту основную мысль, объединяющую всех людей, и сделали какой-либо диалог с Носителем Высшего Нравственного Авторитета по большей части необязательным, ВСБ расцвело пышным цветом.

Как только мы вошли в дом, Пятница обиженно ушел в свою комнату. Миссис Боллуан-Котл сообщила нам, что девочки вели себя хорошо и что она сложила все постиранное белье, убрала на кухне, покормила Пиквик и приготовила запеканку из мяса с картошкой на всех. Это было обычное дело с ее стороны, и, с негодованием отвергнув любую плату, она ушаркала к себе, мрачно бормоча, что если бы она убила своего мужа в тот момент, когда впервые подумала об этом, то «сейчас уже вышла бы».
— Где Дженни? — спросила я Лондэна, после того как поднялась наверх, чтобы проверить. — В комнате ее нет.
— Она только что была на кухне.
Зазвонил телефон, и я сняла трубку.
— Алло?
— Это Мильон, — донесся негромкий голос. — Простите, что звоню вам домой.
— Где вы?
— Посмотрите в окно.
Я выполнила его просьбу и увидела, как он машет мне со своего обычного места между компостной кучей и лавровыми кустами. Мильон де Роз, надо пояснить, являлся моим официальным сталкером, то есть преследователем. Хотя я давно уже скатилась на самые нижние строчки знаменитостей низшего разряда, он настоял на продолжении ненавязчивого преследования, поскольку, как он выразился: «всем нужно иметь хобби на пенсии». Во время нашего совместного путешествия в Элан в далеком восемьдесят восьмом году он выказал изрядную стойкость, и теперь я считала его другом семьи, чего он, будучи спрошен, никогда не признавал. «Дружба, — сдержанно произносил он нараспев, — всегда уничтожает фактор раздражения, являющийся основой связи между преследователем и преследуемым». Детей он не беспокоил совершенно, а его возможности по части раннего оповещения были действительно очень кстати — в конце концов, он засек Феликса-8. Преследование, разумеется, отнюдь не являлось его единственным занятием. Помимо торговли контрабандным сыром в восточной части Суиндона он издавал журнал «Теоретик заговора» и работал над моей официальной биографией, причем эта работа заняла куда больше времени, чем мы оба предполагали.
— Так в чем дело? Вы по-прежнему за сыром вечером?
— Конечно… но у вас гости. На улице машина, в ней двое, и еще один лезет через заднюю стенку.
Я поблагодарила его и повесила трубку. В прошлом я обзавелась некоторым количеством врагов, поэтому мы с Лондэном заранее разработали аварийные меры.
— У нас проблемы? — спросил Лондэн.
— Желтый код.
Лондэн понял и без лишних слов понесся в переднюю часть дома. Я открыла заднюю дверь, выползла в сад, свернула на боковую дорожку рядом с мусорными баками и скользнула за беседку. Мне не пришлось долго ждать: мужчина в черном комбинезоне и подшлемнике на цыпочках крался по дорожке к тому месту, где я спряталась. Он нес мешок и пакет зефира. Я не стала тратить время на обмен любезностями — просто заехала ему кулаком в челюсть, а когда он зашатался, на мгновение оглушенный, треснула его в грудину, и он со стоном повалился навзничь. Стянув подшлемник, я узнала этого человека: Артур Планкетт из Суиндонского общества любителей дронтов.
— Ради бога, Артур, — сказала я ему, — сколько раз вам повторять, что Пиквик не продается?!
— У-у-ух, — отозвался он, сопя и постанывая в попытках вернуть дыхание.
— Слушайте, вы, идиот… — Я подняла его и прислонила к задней стенке беседки. — Лучше бы вам не соваться ко мне в дом: защищая свою семью, я могу быть опасна. Почему, как вы считаете, я единственная во всем Суиндоне могу оставлять машину на ночь незапертой?
— О-о-ох.
— Ждите здесь, — велела я ему и трусцой вбежала в дом.
Я представляла опасность, но и Лондэн тоже, даже с одной ногой. Парадная дверь была открыта, и я видела, что он прячется за оливковой изгородью. Пригнувшись, я перебежала газон и присоединилась к нему.
— Это просто дронтофилы, — прошипела я.
— Опять? — также шепотом отозвался он. — После того, что случилось в прошлый раз?
Я кивнула. Раритетность Пиквиковой версии 1.2 явно была призом, ради которого стоило рисковать многим. Я взглянула поверх кустов на дорогу, где у поребрика был припаркован «бьюик». Двое мужчин в темных очках сидели внутри и изо всех сил старались не привлекать внимания.
— Задержим их?
— Нет, — хихикнул Лондэн, — они и так далеко не уедут.
— Что ты сделал? — строго спросила я.
— Увидишь.
Пока мы наблюдали, Артур Планкетт решил удрать, ну, на самом деле скорее уковылять. Он вышел из заднего сада и похромал через дорогу. Водитель завел мотор, дождался, пока Планкетт заберется на заднее сиденье, и резко рванул прочь от поребрика. Они проехали футов двадцать, прежде чем трос, привязанный Лондэном к их заднему мосту и закрепленный другим концом на фонарном столбе, натянулся. Слишком прочный, чтобы лопнуть, он вырвал у них задний мост и большую часть подвески, отчего машина едва не кувырнулась через нос и с грохотом плюхнулась на брюхо посреди дороги. На миг оглушенные, трое мужчин выбрались из машины и припустили вниз по улице, Планкетт — замыкающим.
— Это действительно было необходимо? — спросила я.
— Ничуть, — признал Лондэн в промежутках между детским хихиканьем, — но мне всегда хотелось попробовать.
— Господи, когда же вы двое повзрослеете?
Мы подняли головы. Поверх садовой калитки на нас смотрели мой братец Джоффи и его друг Майлз.
— Не понимаю, о чем ты, — сказала я, поднимаясь с того места, где мы прятались на корточках за изгородью, и подавая Лондэну руку, чтобы помочь подняться и ему. — Просто обычный суиндонский вечерок.
Я огляделась: соседи повылезли взглянуть на обломки «бьюика» — и поманила Джоффи с Майлзом в дом.
— Приглашаю на чашечку чая.
— Никакого чая, — возразил Джоффи, направляясь вместе с нами к дому. — Мы только что вылакали цистерну у мамы — разве ты не слышишь, как я булькаю на ходу?
— И съели столько баттенбергских кексов, что хватило бы заполнить Гранд-Каньон, — добавил Майлз кексопридушенным голосом.
— Как поживает ковровый бизнес, Дурында? — поинтересовался Джоффи, пока мы стояли в прихожей.
— Лучше не бывает. А как верообъединительные дела?
— Мы заполучили почти всех, — улыбнулся Джоффи. — На прошлой неделе поднялись на борт атеисты. Как только мы допустили, что «Бог» может являться набором в высшей степени милосердных и полезных физических законов космоса, они с радостью присоединились. На самом деле за исключением нескольких разрозненных остатков религиозных лидеров, неспособных до конца примириться с потерей власти, влияния и прилагающейся к этому смешной шляпы, все выглядит весьма неплохо.
Номинальное главенство Джоффи в Британской островной ветви церкви Всемирного Стандартного Божества было предметом изрядной гордости для семейства Нонетот. ВСБ было предложено делегатами Всемирного межконфессионального симпозиума в 1978 году и с тех пор набирало силу, собирая обращенных из всех вер в одну разнообразную религию, достаточно гибкую, чтобы каждому предложить что-то свое.
— Я поражаюсь, как тебе удалось обратить их всех, — сказала я.
— Это было не обращение, — возразил он, — это было объединение.
— А здесь ты, потому что…
— Лондэн говорил, что у него есть для меня видеопленка с «Доктором Кто», а я обожаю далексов.
— Мне лично больше нравятся сонтараны, — вставил Майлз.
— Чего еще ожидать от человека, считающего Джона Пертви лучшим Доктором! — фыркнул Джоффи.
Мы с Лондэном уставились на него, неуверенные, что нам следует сделать — согласиться, выдвинуть иную теорию или сделать что-то третье.
— Лучшим был Том Бейкер, — сказал Джоффи, нарушив неловкую паузу.
Майлз пробурчал что-то вроде «конформист», и Лондэн отправился наверх за пленкой.
— Дурында! — шепотом позвал меня Джоффи, когда Лондэн ушел.
— Да?
— Ты ему сказала?
— Нет, — шепнула я в ответ.
— Нельзя молчать, Четверг. Если ты не говоришь ему правду про Книгомирье и «Ковры Акме», это все равно что, не знаю, врать ему или типа того.
— Это ради его же блага, — прошипела я. — Это не как если бы я завела интрижку.
— А ты завела?
— Конечно нет!
— Все равно это ложь, дражайшая сестрица. Как бы тебе понравилось, солги он тебе о том, чем занимался дома весь день?
— Думаю, не понравилось бы. Оставь это мне, Джофф. Я справлюсь.
— Надеюсь. С днем рождения… и если ты не заметила, под капотом у твоего рабочего фургона горит камамбер.
— Чего-чего?
— Камамбер. Горит.
— Вот они, — сказал Лондэн, возвращаясь с пленкой. — «На память о Далексах». А куда Четверг ушла?
— Да просто выскочила за чем-то. Ну, нам пора! Обучать, убеждать и объединять — надеюсь, в таком порядке. Ха-ха-ха.
— Извините, — сказала я, входя в дом. — Мне показалось, что Пиквик корчит рожи соседскому коту. Вы же знаете, как они друг друга ненавидят.
— Но она же вон там! — удивился Лондэн, указывая на Пиквик, по-прежнему тщившуюся разглядеть в зеркале себя самое и бело-синий полосатый джемпер.
Я пожала плечами.
— Наверное, это был другой дронт.
— В округе есть еще один лысый дронт в сине-полосатом кардигане? А не кажется ли тебе, что пахнет горелым сыром?
— Нет, — невинно ответила я, — а тебе, Джофф?
— Мне надо идти, — сказал он, глядя на свои часы. — Помни, что я тебе сказал, дражайшая сестрица!
И они оба вышли и направились к толпе, начавшей собираться вокруг сломанной машины.
— Клянусь, я чую запах горелого сыра, — сказал Лондэн, когда я закрыла входную дверь.
— Вероятно, миссис Боллуан-Котл что-то готовит.
Я изображала беззаботность, но внутренне нервничала. Кусок горящего камамбера на пороге означал только одно — предупреждение от Суиндонской центровой сырной мафии, или, как они предпочитали себя называть, стилтонистов.

Глава 16
Сыр

Вызвавший оживленную полемику Молочный сбор, от которого происходит непопулярная Сырная пошлина, был введен в 1970 году правительством вигов, когда ему потребовалось пополнить казну для потенциальной эскалации Крымской войны. При нынешних пошлинах в 1530 процентов на твердые и 1290 процентов на вонючие сорта нелегальное сыроварение и контрабанда сделались чрезвычайно прибыльным делом. Сыронадзорное управление было образовано не только для контроля над лицензированием сыра, но также для сбора налога, введенного на сыр не в меру старательным правительством. Неудивительно, что подпольный рынок сыров процветал.

— Спасибо, что намекнули нам о дронтофилах, — сказала я, пока мы ехали по темнеющим суиндонским улицам два часа спустя.
Эвакуатор убрал обломки «бьюика», и полиция собрала свидетельские показания. Несмотря на оживленность нашего района, никто ничего не видел. То есть видели, конечно, но Парк-Лейн-Нонетоты пользовались в округе большой популярностью.
— Вы уверены, что за нами нет хвоста? — спросил Мильон, когда мы выезжали из пустого производственного помещения в двух шагах от городского дирижаблепорта.
— Однозначно, — отозвалась я. — У вас есть на него покупатели?
— Обычные сыроманы все грызут удила с рецептами на изготовку. Сегодня вечерний воздух наполнится ароматом валлийских гренков с сыром.
Большой семидесятиместный дирижабль медленно поднялся в воздух позади заводских корпусов. Мы смотрели, как его серебристые бока отражают краски заходящего солнца, пока он разворачивался и под ритмичное гудение разбивающих неподвижный воздух четырех пропеллеров уходил на Саутгемптон.
— Готовы? — спросила я.
— Готов, — отозвался Мильон.
Я дважды бибикнула, и стальные заслонки на ближайшем производственном здании медленно поднялись.
— Скажите, — начал Мильон, — почему, как вам кажется, стилтонисты Старого города вручили вам Пылающий камамбер?
— Вероятно, это предупреждение. Но мы никогда их не трогали, а они не трогали нас.
— Наши территории даже не пересекаются, — заметил он. — Вам не кажется, что Сыронадзорное управление наглеет?
— Может быть.
— Похоже, вы не сильно обеспокоены.
— СНУ сидит на голодном пайке и ничего не знает. Кроме того, у нас есть клиенты, которых надо обслуживать… и «Акме» нужны деньги. Сможете выручить пять тысяч к завтрашнему утру?
— Зависит от того, что у них есть, — сказал он после минутного размышления. — Если они попытаются всучить заурядный чеддер или ту переработанную дрянь, могут быть неприятности. Но если они привезли что-то экзотическое, тогда вообще без проблем.
Роликовая ставня поднялась ровно настолько, чтобы пропустить нас, и мы въехали внутрь, а ставня сменила направление и опустилась у нас за спиной.
Мы выбрались из фургона. В цеху было пусто, за исключением большого грузовика «Гриффин-V8» с валлийскими номерами, длинного стола с разложенными на нем кожаными портфелями с образцами и четырех людей в черных костюмах, с черными галстуками и в солнцезащитных очках, вокруг которых витало смутное ощущение угрозы. Все это, разумеется, были понты — в Уэльсе очень любят фильмы Мартина Скорсезе. Я попыталась определить, не прячут ли они стволы под полами пиджаков, и пришла к выводу, что не прячут.
В реальном мире с момента роспуска ТИПА я носила оружие только один раз и надеялась, что больше не придется. Сырная контрабанда до сих пор была цивилизованным предприятием. Как только оно сделается опасным, я выйду.
— Оуэн «Сыр» Прайс, — сердечно приветствовала я предводителя банды улыбкой и твердым рукопожатием, — славно увидеть вас снова. Надеюсь, поездка через границу прошла без приключений?
— С каждым разом становится все труднее, — ответил он с певучим валлийским акцентом, выдававшим в нем уроженца южной части Республики, вероятно, Абертави. — Таможенники на каждом шагу, и взятки, которые мне пришлось раздать, сказались на цене товара.
— До тех пор, пока цена справедливая, Прайс, — сказала я шутливо. — Мои клиенты любят сыр, но есть предел тому, сколько они готовы заплатить.
Мы оба лгали, но таковы были правила игры. Мои клиенты готовы были платить хорошие деньги за высококачественный сыр, а ему, скорее всего, не пришлось никого подкупать. Граница Уэльса протянулась на сто семьдесят миль, и дырок в ней было больше, чем в скороспелом эмментале. Таможенников на все не хватало, да и, честно говоря, при всей незаконности предприятия никто не принимал сырную контрабанду так уж всерьез.
Прайс кивнул одному из соотечественников, и они с помпой открыли портфели с образцами. Они все были здесь — все сорта сыра, какие можно вообразить, от чисто-белого до темно-янтарного. Рассыпчатые, твердые, мягкие, жидкие, газообразные. Сочный аромат зрелого сыра заполнил помещение, и я почувствовала, как у меня зачесались вкусовые сосочки. Это был продукт высшей пробы — лучшее из возможного.
— Пахнет неплохо, Прайс.
Он ничего не сказал и показал мне большой кусок белого сыра.
— Карфилли. Лучший. Мы можем…
Я остановила его, подняв руку.
— Это мягкое фуфло для простаков, Оуэн. Нас интересует уровень три целых восемь десятых и выше.
Он пожал плечами, положил карфилли на место и взял маленький кусочек сливочно-желтого сыра.
— Пятикратный лланбойди, — объявил он. — Пять и два. Играет на вкусовых рецепторах, словно пощипывает струны арфы.
— Этого мы возьмем обычное количество, Прайс, — проворчала я, — но моих клиентов интересует также что-нибудь покрепче. Что еще у вас есть?
Мы всякий раз проходили через эту качучу. Моей специальностью был взрывоопасный сырный рынок, и когда я говорю «взрывоопасный», я имею в виду не рынок — я имею в виду сыр.
Прайс кивнул и продемонстрировал мне золотисто-желтый сыр с красными прожилками.
— Четырехсильный долджелло тромбоген, — объявил он. — Девять и пять. Вызревал в Бленафоне восемнадцать лет и предназначен не для слабонервных. Хорош с крекерами, но так же хорошо идет в качестве отпугивателя для влюбленных скунсов.
Я взяла немножко и кинула на язык. Вкус был невероятный: я почти воочию увидела Кембрийские горы, едва проступающие сквозь завесу дождя, низкие облака, несущуюся воду и меловые скалы, растрескавшиеся от мороза осыпи и…
— С вами все в порядке? — спросил Мильон, когда я открыла глаза. — Вы на секунду потеряли сознание.
— Лягается, как мул, а? — ласково произнес Прайс. — Выпейте стакан воды.
— Спасибо. Мы возьмем весь. Что у вас есть еще?
— Старый презренный минаклог-ду, — показал мне Прайс белесый рассыпчатый сыр. — Его держат в стеклянной банке, потому что картон или сталь он проедает. Не оставляйте долго на воздухе, а то собаки выть начнут.
— Мы возьмем тридцать килограммов. А как насчет этого? — Я указала на невинный с виду мягкий сыр цвета слоновой кости.
— Истрагинальский молекулярно-нестабильный бри, — объявил Прайс. — Мягкий сыр, клонированный нами с оригинала, предоставленного нашими братьями-сыроварами из Франции, — но столь же хорош. Полезен как контактный анестетик или растворитель для краски. Исцеляет от бессонницы, а перемолотый в пыль очень полезен в качестве самозащиты от уличных грабителей и медведей-шатунов. Период полураспада — двадцать три дня, светится в темноте и может быть использован в качестве источника рентгеновских лучей.
— Берем все. А нет ли у вас чего-нибудь реально крепкого?
Прайс вскинул бровь, а его ребята нервно переглянулись.
— Уверены?
— Это не для меня, — торопливо пояснила я, — но у нас есть несколько серьезных сыроманов, способных принимать жесткий продукт.
— У нас есть немного макинллет веди марв.
— Что это за абракадабра?
— Реально острый сыр. Вы со свистом взлетите при одном взгляде на него. Плотностью превосходит обогащенный плутоний, двух граммов достаточно, чтобы приправить жареные макароны на шестьсот человек. От одного запаха ржавеет железо. Концентрация в воздухе всего семнадцать к миллиону вызывает тошноту и потерю сознания в течение двадцати минут. Наш главный дегустатор как-то по ошибке съел пол-унции, так шесть часов в обмороке пролежал. Открывать исключительно на улице, и даже в этом случае только при наличии врачебного диплома и на большом удалении от жилья. На самом деле это сыр не для еды, он скорее для заливания бетоном и утопления в океане подальше от цивилизации.
Я взглянула на Мильона, и он кивнул. Всегда найдется какой-нибудь дурак, согласный поэкспериментировать. В конце концов, от кусочка сыра еще никто не умирал.
— Давайте возьмем полкило и посмотрим, что получится.
— Очень хорошо, — сказал Прайс.
Он кивнул коллеге, который открыл еще один чемодан, очень осторожно вынул оттуда запечатанную кожаную шкатулку, очень аккуратно поставил ее на стол и тут же поспешно отошел.
— Вы ведь не попытаетесь открыть его, пока мы не окажемся по меньшей мере в тридцати милях отсюда, правда?
— Мы постараемся.
— На самом деле я бы вообще не советовал вам его открывать.
— Спасибо за совет.
Торг продолжался в таком ключе еще полчаса, и когда наш список заказов был заполнен и смета подбита, мы перенесли сыр из кузова их грузовика в фургон «Акме», чьи рессоры застонали под весом товара.
— Что это? — спросила я, указывая на деревянный поддон в задней части их кузова, надежно принайтовленный к полу тяжелыми цепями.
— Ничего, — быстро ответил Прайс, а его подручные сомкнулись и загородили мне обзор.
— Что-то, чего вы нам не показываете?
Прайс взял меня под локоть, а остальные захлопнули задние створки и задвинули засов.
— Вы всегда были хорошим покупателем, мисс Нонетот, но мы знаем, что вы станете, а чего не станете делать, и этот сыр не для вас.
— Острый?
Он не снизошел до ответа.
— Приятно было иметь с вами дело, мисс Нонетот. В это же время через месяц?
— Да, — медленно ответила я, гадая, насколько же острым должен быть сыр, чтобы его приходилось держать на цепи.
Что еще интереснее, на ящике стоял выведенный по трафарету код Х-14.
Я передала валлийские деньги. Они были быстро пересчитаны, и не успела я глазом моргнуть, как Оуэн Прайс и его чуть-чуть грозные подручные развернули грузовик и исчезли в ночи, отправившись продавать сыр стилтонистам в Старом городе. Я всегда снимала сливки — вероятно, из-за этого и Пылающий камамбер.
— Вы видели тот прикованный сыр в кузове? — спросила я Мильона, когда мы садились в фургон.
— Нет. Какой сыр?
— Никакой.
Я завела фургон, и мы выехали из промзоны. По идее, СНУ должно было бы налететь именно в этот момент, если бы знало, что происходит, но оно не знало. В городе все было тихо, и спустя несколько минут Мильон высадил меня у дома, забрав фургон «Акме», чтобы начать торговать сыром вразвоз.
Только я открыла садовую калитку, как заметила стоящую в тени фигуру. Я инстинктивно потянулась к пистолету, прежде чем вспомнила, что больше не ношу оружия По Ту Сторону. Волнение оказалось напрасным: меня поджидал Кол.
— Ты меня напугал!
— Извини, — ответил он мрачно. — Я пришел узнать, не нужна ли тебе помощь, чтобы избавиться от трупа.
— Прошу прощения?
— От трупа. Земля в это время года твердая.
— Чьего трупа?!
— Феликса-восемь. Ты его завалила, правильно?
— Нет.
— Тогда как он удрал? Ключи есть только у тебя, у меня и у Брека.
— Погоди минутку, — нервно сказала я. — Феликс-восемь пропал?
— Начисто. Ты уверена, что не убивала его?
— Думаю, я бы помнила.
— Ладно, — сказал Кол, протягивая мне лопату, — тогда лучше верни ее Лондэну.
Должно быть, вид у меня сделался перепуганный, потому что он добавил:
— Я сказал ему, что это для посадки чеснока. Послушай, зайди в дом и держи двери и окна на запоре. Я буду в машине на той стороне улицы, если понадоблюсь.
Я вошла в дом и надежно заперла за собой дверь. Феликс-8, конечно, проблема, но не сейчас: у меня при себе имелся солидный кусок лланглоффана, и ничто не встанет между мной и непревзойденными макаронами с сыром в исполнении Лондэна.

Глава 17
Еще один завтрак

Лидер Партии здравого смысла премьер-министр Редмонд Почтаар сменил канцлера Хоули Гана на поспешно созванных выборах 1988 года, вернул должности название «премьер-министр» и объявил серию политических нововведений. Прежде всего, он настаивал, что демократия, будучи сама по себе хорошей идеей, потенциально уязвима для хищнических устремлений жадин, эгоистов и безумцев, поэтому его план по демократизации демократии был безжалостно претворен в жизнь. Поначалу возникали проблемы касательно гражданских свобод, но теперь, четырнадцать лет спустя, мы начинали пожинать плоды.

Выпуск радионовостей в то утро был посвящен — в который уже раз — текущему кризису недели, а именно: куда можно безопасно слить национальный Запас глупости. Одни предлагали небольшую войну в отдаленной стране с народом, к которому мы в целом не питаем недобрых чувств, но другие полагали, что это слишком рискованно, и отдавали предпочтение снижению эффективности государственных служб путем добавления нового слоя бюрократии с максимальными затратами и минимальной отдачей. Не все предложения были разумны: наиболее оголтелые участники дискуссии придерживались мнения, что стране следует возродить колоссально затратный «противокарный щит», созданный в целях защиты человечества — или хотя бы Англии — от потенциальной угрозы со стороны разгневанного божества, желающего стереть грешную расу с лица планеты при помощи огненного дождя. Проект имел бы двойной положительный эффект в виде бессмысленной растраты кучи денег и вероятности того, что, может быть, удастся привлечь и другие европейские страны и таким образом разобраться одним коварным ударом с общеевропейским избытком глупости.
Премьер-министр Редмонд Почтаар предпринял необычный шаг, выступив в прямом радиоэфире, где отклонил все предложения и сделал дерзкое заявление о том, что, несмотря на растущий переизбыток, его партия продолжит относиться к правлению с позиций здравого смысла. Когда его спросили, как сократить Запас глупости, Почтаар заверил всех, что непременно подвернется что-нибудь «фантастически тупое, но экономичное», и добавил, что в качестве примирительно тупой меры для утешения его критиков будет с нехорошими целями подожжено большое количество резиновых покрышек.
В ответ на последнюю ремарку раздались вопли «слишком мало, слишком поздно» со стороны мистера Альфредо Траффиконе из оппозиционной партии «Носповетру», который постепенно набирал сторонников, продвигая политику «немедленного обретения», по словам самого Траффиконе «крайне предпочтительную по сравнению с пугающе дальновидной политикой осторожной проницательности».
— Все то же старое дерьмо, — фыркнул Лондэн, подавая Вторник вареное яйцо на завтрак и ставя второе яйцо перед стулом Дженни, потом крикнул наверх, что завтрак на столе.
— В котором часу вчера вернулся Пятница? — спросила я, так как ушла спать первая.
— После полуночи. Сказал, что шумел с друзьями.
— С «Дерьмовочкой»?
— Думаю, да, но они могут с тем же успехом называться «Обратная связь» и работать над синглом «Статический разряд» для альбома «Белый шум».
— Это только потому, что мы старые и отсталые, — сказала я, ласково накрывая его ладонь своей. — Уверена, музыка, которую слушали мы, была для наших родителей таким же ужасом, как и его — для нас.
Но Лондэн был где-то далеко. Он набрасывал план собачьего самоучителя под названием «Да, вы МОЖЕТЕ открывать дверь самостоятельно» и, следовательно, был функционально глух ко всему остальному.
— Лонд, я сплю с молочником.
— Вот и славно, дорогая, — ответил он, не поднимая глаз.
Мы со Вторник заржали, и я обернулась к ней с притворным ужасом:
— Ты над чем смеешься?! Тебе ничего не полагается знать о молочниках!
— Мам, — изрекла она со смесью преждевременной зрелости и непринужденности, — у меня ай-кью двести восемьдесят, и я знаю обо всем на свете больше, чем ты.
— Сомневаюсь.
— Тогда что делает ишиокавернозная мышца?
— Ладно, ты и впрямь знаешь больше меня. Где Дженни? Вечно она опаздывает к завтраку!
Я села на трамвай и поехала в старое ТИПА-здание в надежде кое-что выяснить. Побег Феликса-8 был свеж в памяти, и несколько раз я принимала за него безобидных прохожих. Я по-прежнему понятия не имела, как ему удалось сбежать, но одно знала точно: семейка Аидов обладала некоторыми поистине дьявольскими свойствами, и они присматривали за своими друзьями. Каким бы злобным псом ни был Феликс-8, он считался другом. Если он по-прежнему у них на жалованье, то мне следовало поговорить с членом семьи Аид. А это могла быть только Аорнида — единственная находившаяся под арестом.
Я сошла с трамвая возле ратуши и направилась по склону холма вниз, к зданию ТИПА. Когда я вошла, там царила жутковатая пустота, особенно заметная по контрасту с оживленным ульем, который я помнила. Мне выдали беджик посетителя, и я направилась по пустому коридору к кабинету Хроностражи. Я уже бывала здесь по разным поводам, поэтому знала, чего ожидать: у меня на глазах отделка и мебель в комнате непрерывно изменялись, а сами оперативники Хроностражи то возникали, то пропадали с такой скоростью, что казались не более чем мазками света. Не менялся один-единственный предмет обстановки, в то время как все кругом неслось во весь опор, двигалось, мелькало в бесконечной мешанине. Это был небольшой столик со старинным телефонным аппаратом на нем, и когда я протянула руку, он зазвонил. Я сняла трубку и поднесла рожок к уху.
— Миссис Парк-Лейн-Нонетот?
— Да.
— Он сейчас будет.
И в мгновение ока он прибыл. Комната прекратила перемещаться из одного времени в другое и замерла в декорациях более или менее современного вида. Человек за столом улыбнулся при виде меня. Но это был не Темпор и не папа — это был Пятница. Не Пятница двадцати с небольшим лет, которого я видела на своей свадебной вечеринке, и не старый Пятница, которого я встретила в ходе «Фиаско Сэмюэла Пеписа», но юный Пятница, почти неотличимый от того, кто по-прежнему крепко спал дома, громко храпя в «преисподней», как мы называли его комнату.
— Привет, мам!
— Привет, Душистый Горошек, — сказала я, сильно озадачившись и в то же время почувствовав известное облегчение.
Это был Пятница, которого мне полагалось иметь: аккуратно подстриженный, импозантный, уверенный в себе, с заразительной улыбкой, напоминавшей мне Лондэна. К тому же он, вероятно, мылся чаще чем раз в две недели.
— Сколько тебе лет?
Я коснулась его подбородка, чтобы убедиться, что он настоящий, а не фантом или что-нибудь вроде Майкрофта. Он и был настоящий. Теплый и все еще нуждающийся в бритве всего раз в неделю.
— Мне шестнадцать, мам, — столько же, сколько и ленивому тупице, дрыхнущему дома. В понятном тебе контексте я — потенциальный Пятница. Я поступил в «Хроноскауты» в тринадцать, а первый раз прошел трубу в пятнадцать — никому не удавалось сделать это в таком возрасте. Пятница, которого ты знаешь, — это нынешний Пятница. Моя старшая ипостась, которой предстоит стать генеральным директором Хроностражи, — это Пятница последний, а поскольку ему сейчас нездоровится из-за небольшого темпорального возмущения, вызванного тем, что более молодой альтернативный я не желаю вступать в «Хроноскауты», Темпор восстановил меня по отголоскам того, что могло бы быть. Меня попросили узнать, что я могу сделать.
— Ни слова не поняла, — ответила я в легком замешательстве.
— Это фишка с расщеплением линии времени, мам, — объяснил Пятница, — согласно которой две версии одной и той же личности могут существовать одновременно.
— Почему же ты не можешь стать генеральным директором на том конце времени?
— Не все так просто. Альтернативные временны е линии должны быть согласованы, чтобы двигаться вперед к взаимно совместимому будущему.
Я поняла… отчасти.
— Полагаю, это означает, что путешествия во времени еще не изобрели?
— Не-а. Есть мысли, почему другой я такой бездельник?
— Я просила тебя поступить в «Хроноскауты» три года назад, но тебе было до фени, — проворчала я в качестве объяснения. — Ты был слишком занят компьютерными играми и телевизором.
— Я не виню ни тебя, ни папу. Тут какие-то серьезные неполадки, но я не знаю, какие именно. Похоже, у Пятницы нынешнего хватает ума, но недостает пороху взять и сделать что-нибудь.
— Кроме игры на гитаре в «Дерьмовочке».
— Если это можно назвать игрой, — недобро хохотнул Пятница.
— Не будь так…
Я одернула себя. Если это не самокритика, то я не знаю, как она должна выглядеть.
Совершенно неожиданно возле потенциального Пятницы возник еще один Пятница. Они были идентичны, за исключением кожаной папки в руках у последнего. Они недоуменно переглянулись. Новейший Пятница смущенно буркнул «извините», отошел подальше по коридору и притворился, что рассматривает резные наличники вокруг дверной рамы.
— Сегодня утром у меня был только один сын, — мрачно проворчала я, — а теперь трое!
Пятница оглянулся через плечо на второго Пятницу, который в этот момент таращился на нас и, пойманный на этом, быстро отвел глаза.
— У тебя появился только я, мам. Не обращай на того внимания.
— Что же пошло не так? — спросила я. — Почему Пятница нынешний настолько не похож на потенциального?
— Трудно сказать. Этот две тысячи второй год не похож на тот, что принадлежит Стандартной Исторической Линии. Все погружены в себя и начисто утратили какое бы то ни было обаяние. Словно низкое небо навевает на людей апатию — одним словом, по земле расползается серость.
— Я понимаю, о чем ты, — печально покачала я головой. — Читательская аудитория сократилась на шестьдесят процентов. Похоже, никто не хочет тратить время на хороший роман.
— Все сходится, — задумчиво отозвался Пятница. — Уверяю тебя, дело не должно обстоять так. По мнению лучших умов, это начало Великого Разгадывания. Если наши подозрения оправдаются и путешествия во времени не будут изобретены в ближайшие три с половиной дня, мы окажемся на пути к спонтанно акселерированной инверсионной облитерации всей истории.
— Не мог бы ты перевести это в понятную мне ковровую метафору?
— Если мы не сумеем закрепить наше существование в самом начале, время начнет сворачиваться подобно ковру, унося с собой историю.
— Насколько быстро?
— Это медленно начнется в двадцать два ноль три в пятницу со стирания самых ранних окаменелостей. Десять минут спустя все свидетельства о древних гоминидах исчезнут, за ними быстро последует внезапное отсутствие всего, начиная со среднего голоцена. Еще через пять минут все мегалитические постройки исчезнут, как будто их никогда и не было. Пирамиды сгинут еще через две минуты, а следом и Древняя Греция. За следующую минуту исчезнут Средние века, а еще через двадцать секунд станет несостоявшимся Нормандское завоевание. За последние двадцать секунд мы увидим, как исчезает со все возрастающей скоростью современная история, пока в двадцать два часа сорок восемь минут и девять секунд конец истории не накроет нас и не останется вообще ничего, никаких свидетельств того, что нечто когда-либо было. Со всех точек зрения окажется, что нас никогда не существовало.
— Так в чем же причина?
— Понятия не имею, но собираюсь как следует оглядеться. Ты что-то хотела?
— А… да. Мне надо поговорить с Аорнидой. Один из старых подручных ее семейства снова рыщет по моему следу… или рыскал.
— Погоди минутку.
И в то же мгновение он пропал.
— А! — сказал второй Пятница, возвращаясь из коридора. — Извини. Записи по запетлеванию хранятся в двенадцатом тысячелетии, а мне пока трудновато выверить прыжок через десять тысяч лет с точностью до секунды.
Он открыл кожаную папку и пролистал ее содержимое.
— Отбыла семь лет из тридцатилетнего запетлевания за незаконное искажение памяти, — бормотал он. — Нам пришлось судить ее в тридцать седьмом веке, где это действительно является преступлением. Сомнительная законность прохождения по суду за пределами собственного временно го периода могла бы стать причиной апелляции, но Аорнида не подавала апелляцию.
— Наверное, забыла.
— Возможно. Идем?
Мы вышли из ТИПА-здания, свернули налево и пешком прошли небольшое расстояние до Брунелевского торгового центра.
— Дедушку не видел? — спросила я.
Я-то не видела его уже больше года, во всяком случае с момента последнего Армагеддона, грозившего уничтожить всю жизнь на земле.
— Время от времени он мелькает мимо, — отозвался Пятница, — но он сущая загадка. То нам велят за ним гоняться, а в следующее мгновение мы работаем под его началом. Порой он даже возглавляет охоту на самого себя. Слушай, я сам хроностраж, но даже я не разберу, что к чему. А! Вот мы и на месте.
Я подняла глаза и нахмурилась. «На месте» оказалось весьма расплывчато: мы стояли перед «ТК-Максом», дисконтным магазином одежды.

Глава 18
Аорнида Аид

Это называют просто петлей, но официальное название — «Локализация в замкнутой петле темпорального поля». Данная мера применялась только к преступникам, надежда на исправление или хотя бы искреннее раскаяние которых стремилось к нулю. Наказание осуществлялось Хроностражей и было до ужаса простым. Приговоренного помещали в повторяющуюся восьмиминутную временну ю петлю на пять, десять, двадцать лет. Тело заключенного старело, но не нуждалось в поддержании. Жестоко и противоестественно… однако дешево и не требовало решеток, охраны и еды.

Мы вошли в суиндонский «ТК-Макс», проложили дорогу сквозь оживленную утреннюю толпу завсегдатаев распродаж и разыскали менеджера, хорошо одетую женщину с приятными манерами, с которой мы учились в одном классе и чьего имени я не помнила — мы всегда вежливо кивали друг другу, но не более того. Пятница показал ей удостоверение. Она улыбнулась и подвела нас к висящей на стене клавиатуре. Менеджер набрала длинные ряды цифр, а потом Пятница набрал еще более длинные ряды цифр. Свет сделался зеленовато-голубым, менеджер и все покупатели застыли на местах, когда время замерло и веселый гомон сменился еле различимым гулом.
Пятница сверился со своей кожаной папкой, а затем обвел взглядом магазин. Освещение было такое же, как холодное свечение подводных огней в бассейне, с танцующими на потолке бликами. В тусклых сине-зеленых недрах магазина я различала сферы теплого света, а внутри их вроде бы присутствовала жизнь. Мы миновали несколько таких сфер, и я заметила, что, хотя большинство людей внутри были темными и неотчетливыми, минимум один выглядел гораздо ярче и очень даже живым по сравнению с остальными — заключенный.
— Он должна быть у шестой кассы, — сказал Пятница, проходя мимо прозрачной желтой сферы десяти футов в поперечнике, окружавшей кресло рядом с примерочными. — Это Освальд Данфорт, — шепнул Пятница. — Он убил Махатму Уинстона Смита аль Вазида во время его исторической речи к гражданам Всемирного государства в три тысячи четыреста девятнадцатом. Закольцован на семьсот девяносто восемь лет в восьмиминутном отрезке времени, где ждет свою подружку Труди, пока та примеряет бюстгальтер.
— А он знает, что он в петле?
— Конечно.
Я взглянула на Данфорта: тот сидел, уставившись в пол, и гневно сжимал и разжимал кулаки.
— Сколько он уже здесь?
— Тридцать два года. Если он скажет нам, кто его сообщник, мы увеличим его петлю с восьми минут до пятнадцати.
— То есть вы просто закольцовываете людей в магазинах?
— Раньше мы использовали приемные дантистов, автобусные остановки и кинотеатры на сеансах кинокомпании «Мерчант-Айвори», поскольку это естественные случаи замедления времени. Но заключенных было слишком много, поэтому нам пришлось придумать собственные средства. Темпоральный контроль, максимальная надежность… да ладно, что такое, по-твоему, «ТК-Макс»?
— Место, где можно купить дизайнерскую одежду по разумным ценам?
Он рассмеялся.
— Именно! Дальше ты мне скажешь, что «ИКЕА» продает мебель для самостоятельной сборки.
— А что, нет?
— Разумеется, нет. А вот и она.
Мы подошли к кассе, где сфера теплого света около восемнадцати футов в поперечнике охватывала большую часть кассы и скучающую очередь. В самом конце ее виднелось знакомое лицо: Аорнида Аид, младшая сестра Ахерона. Она была мнемоморфом — человеком, способным контролировать воспоминания. Я победила ее вчистую: дважды в реальном мире и один раз у себя в голове. Она была стройная, смуглая и привлекательная и одевалась по последней моде — на момент ее запетлевания семь лет назад. Поскольку пути дизайнерской мысли неисповедимы, с тех пор она двадцать семь раз оказывалась на острие или за бортом высокой моды и в настоящий момент была как раз в русле, хотя никогда не узнает об этом. Для запетленного индивида время остается одним и тем же.
— Тебе известно, что она может управлять совпадениями?
— Уже не может, — ответил Пятница с мрачностью, смутившей меня в столь юном существе.
— Кто эти люди? — спросила я, указывая на других женщин в очереди к кассе.
— Они не заключенные, а настоящие покупатели, делающие настоящие покупки в момент ее запетлевания. Мисс Аид замкнута в восьмиминутном интервале, ожидая очереди оплатить покупки, но никогда не делает этого. Если правду говорят о ее любви к шопингу, это наказание особенно подходящее.
— Мне есть что ей предложить?
Пятница заглянул в папку.
— Ты можешь растянуть ее петлю на двадцать минут.
— Как мне поговорить с ней?
— Просто шагни внутрь сферы.
Я набрала побольше воздуха и шагнула в шар желтого света. Нормальность совершенно неожиданно рывком вернулась на место. Я снова оказалась в подобии реальной жизни. Снаружи шел дождь, как, по-видимому, и было в момент ее запетлевания. Аорнида, привыкшая к монотонному циклу ограниченного диалога в своем восьмиминутном существовании, заметила меня сразу.
— Так-так, — процедила она саркастически. — Никак уже день посещений?
— Привет, Аорнида, — улыбнулась я. — Помнишь меня?
— Очень смешно. Чего тебе надо, Нонетот?
Я предложила ей маленькую косметичку с содержимым, подхваченную с полки по дороге. Она не взяла.
— Информацию.
— Что я с этого поимею?
— Я могу дать тебе еще десять минут. Это не много, но уже кое-что.
Аорнида посмотрела на меня, потом огляделась. Она знала, что снаружи сферы за нами наблюдают, но сколько и кто? Она умела стирать мысли, но не читать их. Обладай она таким даром, сразу почувствовала бы, как я ее ненавижу. Хотя, скорее всего, она и так была в курсе.
— Следующий, пожалуйста! — сказала кассирша, и Аорнида положила на ленту два платья и пару туфель.
— Как семейство, Четверг? Лондэн, Пятница и девочки?
— Информацию, Аорнида.
Сестрица Ахерона глубоко вздохнула, когда петля скакнула в начало ее восьми минут и она снова оказалась в конце очереди. Она стиснула кулаки, так что костяшки побелели.
Семь лет без передышки. Хуже петли могла быть только петля, в которой человек переживал болезненную травму типа сломанной ноги. Но даже самые жестокие судьи не находили в себе сил вынести подобный приговор. Аорнида успокоилась, взглянула на меня и сказала:
— Дай мне двадцать минут, и я скажу тебе то, что ты хочешь узнать.
— Я хочу узнать о Феликсе-восемь.
— Давненько я не слышала этого имени, — ровным тоном отозвалась Аорнида. — Чем тебя заинтересовала эта пустая оболочка?
— Вчера он ошивался возле моего дома с заряженным стволом, — сообщила я ей, — и у меня такое ощущение, что он хотел причинить мне вред.
Аорнида слегка разволновалась.
— Ты его видела?
— Собственными глазами.
— Тогда не понимаю. После безвременной кончины Ахерона Феликс-восемь выглядел совершенно потерянным. Он приходил в дом и скулил, словно брошенная собака.
— Так что случилось?
— Коцит его закопал.
— Полагаю, ты не в смысле «унизил».
— Ты правильно полагаешь.
— Когда это было?
— В восемьдесят шестом году.
— Ты присутствовала при убийстве? Видела тело?
Задавая вопросы, я внимательно смотрела на нее, стараясь определить, правду ли она говорит.
— Нет. Он только сказал, что закопал. Ты могла бы спросить его сама, но ты же убила его.
— Он был злой. Он сам навлек это на себя.
— Я не всерьез, — отозвалась Аорнида. — Так выглядит юмор семьи Аид.
— Толку мне от этого не много, — проворчала я.
— Меня это не касается, — ответила Аорнида. — Ты хотела сведений, и я тебе их дала.
— Если я выясню, что ты наврала, — сказала я, готовясь уходить, — я вернусь и отниму те двадцать минут, которые подарила тебе.
— Если ты видела Феликса-восемь, как ты можешь думать иначе? — заметила Аорнида с безупречной логикой.
— Случались и более странные вещи.
Я вышла из петли-ячейки и снова оказалась в синеватой зелени «ТК-Макса», среди замерших покупателей, рядом с Пятницей.
— Думаешь, она сказала правду?
— Если да, то в этом никакого смысла, что говорит в ее пользу. Скажи она мне то, что я хотела услышать, это звучало бы более подозрительно. Она больше не говорила ничего такого, что могла заставить меня забыть?
Аорнида с ее талантами по искажению и стиранию памяти абсолютно не заслуживала доверия. Она могла наговорить вам с три короба только затем, чтобы заставить все забыть через несколько секунд. На ее процессе судья и присяжные были просто актерами — настоящий судья и присяжные наблюдали за всем по трансляции. По сей день актеры, сидевшие в зале суда, не могут взять в толк, как эта «приятнейшая девочка» вообще оказалась на скамье подсудимых. Пятница проанализировал все услышанное от нее, и мы сумели вычленить стертый из моих воспоминаний обмен репликами о том, что она собирается бежать из «ТК-Макса» при помощи кого-то «с воли».
— Догадываешься, кто бы это мог быть? — спросила я. — И почему она закрыла это от меня?
— Понятия не имею. Скорее всего, это просто очередное проявление ее манипуляторской натуры. Думаю, воспоминание всплывет через какое-то время — оно выскочит у тебя в голове через несколько часов.
Я кивнула. Аорнида и раньше проделывала со мной такие вещи.
— Но не волнуйся, — добавил Пятница. — Темпоральная петля стопроцентно надежна: ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем нет ни единой записи о побеге. Чтобы выбраться, ей пришлось бы изменить Стандартную Историческую Линию.

Я оставила Аорниду бесконечно ждать очереди в кассу, и Пятница выключил посетительский интерфейс. Как только время возобновило бег, менеджер ожила.
— Вы получили все, что нужно? — вежливо спросила она.
— Надеюсь, — отозвалась я и пошла следом за Пятницей к выходу из магазина. Там я по-матерински обняла его и поцеловала. — Спасибо.
— Мам, — начал он серьезным тоном.
— Что?
— Я должен кое-что тебе предложить. Пожалуйста, подумай как следует, прежде чем ответить.
— В чем же дело?
— В Пятнице. В другом Пятнице. До Конца Времен у нас осталось три с половиной дня. Есть ли вероятность, что он собирается поступить в Хроностражу?
— Это возможно.
— Мам, а честно?
— Нет.
— Варианты стремительно иссякают. Моя старшая ипостась, генеральный директор, до сих пор отсутствует на своем конце времени, поэтому я переговорил с Темпором и он предлагает испробовать… замещение.
— Что ты имеешь в виду?
— Твоего Пятницу уберут, а его место займу я.
— Расшифруй «уберут».
Пятница поскреб в затылке.
— Мы прокрутили несколько моделей временно го потока, и результат обнадеживает. Я в точности соответствую ему по возрасту, и я такой, каким он стал бы, не пойди по пути безделья. Если тебе не нравится термин «замещение», представь это как исправление небольшого огреха в Стандартной Исторической Линии.
— Давай-ка начистоту, — сказала я. — Ты хочешь убить моего сына и заменить его собой? Я познакомилась с тобой всего десять минут назад!
— Я и есть твой сын, мам. Все воспоминания, хорошие и плохие, — такая же часть меня, как и того Пятницы, который сейчас дома. Хочешь, докажу? Кто еще знает про Книгомирье? Одна из твоих лучших друзей — Мелани Брэдшоу, и она горилла. Это правда, что она позволяла мне лазить по всей мебели и качаться на люстре. Я умею говорить на Courier Bold  и Lorem Ipsum   и даже могу очистить банан пальцами ног — хочешь, покажу?
— Нет, и признаю, что ты мой сын. Но ты не можешь убить другого Пятницу — он не сделал ничего плохого. Я тебе не позволю.
— Мам! Какого Пятницу ты предпочла бы иметь? Безответственного ленивого болвана или меня?
— Ты не понимаешь, что значит быть матерью, Пятница. Ответ — нет. Я выберу Пятницу, который есть.
— Я предполагал, что ты так скажешь, — произнес он жестче. — Я доложу мистеру Искривленсу, но если почувствуется, что выбора нет, мы можем решить действовать все равно — с твоего разрешения или без оного.
— Думаю, мы сказали достаточно, — перебила я, сдерживая гнев. — Сделай для меня одно: сколько у меня, по-твоему, времени до того, как начнутся действия?
Он пожал плечами.
— Сорок восемь часов.
— Обещаешь?
— Обещаю, — сказал Пятница. — Кстати, ты рассказала папе про беллетрицию? Ты говорила, что собираешься.
— Я расскажу… скоро. Обещаю. До свидания, дорогой.
Я еще раз его поцеловала и пошла прочь, внутренне кипя от ярости. Биться с Хроностражей — все равно что сражаться с муниципалитетом. Победить невозможно. С какой стороны ни глянь, дни Пятницы были сочтены. Но в то же время не были: Пятница, с которым я только что разговаривала, был именно таким, какого мне полагалось иметь, и тем самым, которого я встретила в будущем, тем, кто позаботился избежать устранения Лондэна, и тем, кто состряпал темпоральный шторм в Средневековье для прикрытия нелегальных времяхинаций святого Звлкикса. Я потерла лоб. С путешествиями во времени всегда так: они полны ниспровергающих любые объяснения невозможных парадоксов и превращают мозги физиков-теоретиков в отчетливое подобие гуакамоле. По крайней мере, у меня в запасе еще два дня, чтобы сообразить, как спасти ленивое, никчемное существо, приходящееся мне сыном. Но до этого мне еще надо выяснить, каким образом «Голиафу» удалось заслать в литературу зонд.

Глава 19
Корпорация «Голиаф»

Остров Мэн являлся независимым корпоративным государством в составе Англии с момента его приобретения в собственность ради увеличения налогового пространства в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году. На острове имелись больницы и школы, университет, собственный ядерный реактор, а также единственная в мире частная линия гравиметро, идущая от Дугласа до гравипорта Кеннеди в Нью-Йорке. Население Мэна составляло почти двести тысяч человек, занятых исключительно обслуживанием обслуги единственного на маленьком острове предприятия или самого этого предприятия — корпорации «Голиаф».

Я прыгнула в воздушный трамвай у Брунелевского центра и проехала три остановки до суиндонского гравипорта Клэри-Ламар, где пересела на ближайший экспресс до международного гравитерминала Сакнуссум. Там я в последнюю секунду успела на надмантиевую капсулу и чуть больше чем через час оказалась в международном гравипорту Джеймс Тарбак в Ливерпуле. Охватившая всю страну гиперэффективная сеть общественного транспорта до сих пор оставалась величайшим достижением Партии здравого смысла. Очень немногие нынче пользовались автомобилями для поездки дальше чем на десять миль. Разумеется, система имела свои недостатки — парковочные консорциумы были просто в ужасе, равно как и индустрия придорожных закусочных, предпринявших беспрецедентный шаг: они начали прилично готовить, дабы завлечь клиентов обратно.
Я с пользой провела время, позвонив Лондэну и рассказав ему о предложении альтернативного Пятницы: заменить нашего никчемного и по большей части прикованного к постели металлиста на аккуратно подстриженного, прямоходящего и ответственного члена общества, — и Лондэн согласился со мной, что мы оставим себе того вонючку, который у нас уже есть, спасибо большое. Добравшись до Тарбака, я пересела на скоростной экраноплан до бывшего острова Мэн, нареченного нынешними, не страдающими избытком воображения хозяевами Голиафополисом. Несмотря на потерю почти всего в ходе эффектной авантюры святого Звлкикса в 1988 году, громадная транснациональная корпорация срежиссировала впечатляющее возвращение — в основном, говорят, за счет сокрытия собственного капитала предприятия и объявления банкротом дочерней компании, очень кстати возникшей из далекого прошлого, чтобы принять огонь на себя. Подозревали времяхинацию, но, несмотря на расследование, предпринятое Антихронупционным отделом налоговой полиции Хроностражи, очень внимательно следящей за подобными делами, никаких нарушений обнаружить — или доказать — не удалось. После этого корпорация очень быстро воспряла духом, и Голиафополис снова сделался Гонконгом западного полушария, лесом остекленных башен, широким шагом взбирающихся по склонам Снефелла к вершине.
Не успели мы сняться с якоря в международном Тарбаке, как мне пришло в голову, что за мной следят. Пока голиафовский транспорт на воздушной подушке мчался через Ирландское море, несколько находившихся на борту голиафовских служащих опасливо поглядывали на меня, а когда я села за столик в кофейне, находившиеся рядом люди пересели. Это и впрямь до некоторой степени льстило, поскольку я по меньшей мере однажды разгромила корпорацию самым жестоким образом и они явно видели во мне потенциальную угрозу. Насколько серьезную, мне стало ясно, когда спустя сорок минут мы причалили в Голиафополисе. Меня уже ждала комиссия по встрече. Причем не в ироническом смысле, типа большие дяди без шей и с тяжелыми дубинками, — нет, расстелили красную ковровую дорожку, пристань разукрасили флагами и устроили шествие размахивающих жезлами девушек в гусарской форме. А главное, весь верхний эшелон голиафовского менеджмента явился поприветствовать меня, включая президента, Джона Генри Голиафа V, и с дюжину его заместителей, на чьих одутловатых лицах отчетливо читались дурные предчувствия. Как человека, дорого обходившегося компании в последние двадцать лет, меня явно боялись и, возможно, даже уважали.
— Добро снова пожаловать в Голиафополис, — вежливо произнес Джон Генри, тепло пожимая мне руку. — Надеюсь, ваше пребывание здесь будет приятным, а причины, приведшие вас сюда, станут предметом взаимного интереса для нас обоих. Мне едва ли нужно подчеркивать уважение, с которым мы к вам относимся, и очень бы не хотелось, чтобы вы нашли повод обрушиться на нас, предварительно не рассмотрев вероятность недоразумения.
Он был большой. Создавалось впечатление, будто кто-то выдал его родителям чертеж ребенка и велел воспроизвести в масштабе 1:1,25.
— Вы шутите?
— Напротив, мисс Нонетот. Основываясь на предыдущем опыте, мы решили, что полная и безоговорочная открытость является единственной политикой, которую имеет смысл проводить в отношении вашей милости.
— Думаю, вы извините меня, если я останусь не убежденной вашей осознанной честностью.
— Это не честность, мисс Нонетот. Вы лично стоили нам дороже ста миллиардов фунтов упущенной прибыли, поэтому мы рассматриваем свою открытость как разумную деловую стратегию, пусть и абстрактного свойства. Поэтому для вас здесь нет закрытых дверей, не подлежащих прочтению документов или людей, с которыми нельзя поговорить. Надеюсь, я чистосердечен?
— Очень, — отозвалась я, убаюканная отношением Корпорации. — Я хотела бы обсудить с вами одно дело.
— Естественно, — откликнулся Джон Генри. — Только вот гимнастки хотят выступить, ничего?
— Разумеется.
Двадцать минут кряду мы смотрели, как девушки маршируют взад-вперед под музыку голиафовского духового оркестра, а когда это кончилось, «бентли» Джона Генри отвез меня в головной офис «Голиафа», могучее стодесятиэтажное здание в самом сердце Голиафополиса.
— Сын и прочее семейство в добром здравии? — спросил Джон Генри, не сильно изменившийся с момента нашей последней встречи, разве что прибавилось несколько седых волосков.
Он не отрываясь смотрел на меня пронизывающими зелеными глазами и изливал на меня природное обаяние, коим был щедро наделен.
— Полагаю, вам прекрасно известно их состояние, — ответила я, — равно как и все прочее относительно моей персоны.
— Напротив, — возразил Джон Генри. — Мы полагали, что если вы обнаружите хоть малейший намек на слежку, то можете решить предпринять действия, а действия с вашей стороны, как мы уже имели возможность убедиться, для наших интересов как минимум катастрофичны.
— А-а, — протянула я вполголоса, внезапно сообразив, почему со стороны «Голиафа» все эти годы царила оглушительная тишина.
— Итак, чем же мы можем быть полезны? — спросил Джон Генри. — Если, — добавил он, — вообще можем быть полезны.
— Хочу выяснить, насколько вы продвинулись в области внутрилитературных путешествий.
Джон Генри вскинул брови и искренне улыбнулся.
— Я и не думал, что это останется тайной от вас навсегда.
— Вы разбрасывали потусторонние зонды по всему Книгомирью.
— Исследования и разработки Книжного проекта велись наугад и довольно небрежно, признаю, — откровенно ответил Джон Генри. — Честно говоря, я ожидал, что вы свяжетесь с нами раньше.
— Я была занята.
— Конечно. Но коль скоро вы здесь, возможно, вы осчастливите нас своими замечаниями по техническим аспектам этого проекта.
— Ничего не обещаю, но мне, разумеется, любопытно взглянуть на вашу затею.

Машина ехала к современным стеклянным башням корпоративного центра транснациональной конторы, оставляя позади элегантных функционеров, спешащих по своим административным делам. Спустя несколько минут мы припарковались у парадного входа в штаб-квартиру «Голиафа», уютно угнездившегося в склоне холма.
— Подозреваю, вы не захотите «освежиться» или еще чего-нибудь, перед тем как мы покажем вам все? — с надеждой спросил Джон Генри.
— И пропустить что-то, что вы попытаетесь от меня спрятать? — откликнулась я. — Нет, если вам все равно, мне бы очень хотелось увидеть, насколько вы продвинулись.
Мы вошли в просторный вестибюль и пересекли его, но не в сторону лифтов или Покаянариума, где я была в последний раз, а туда, где ждала наготове тележка для гольфа. Любопытная толпа голиафовских служащих собралась поглазеть на наше продвижение с неприкрытым интересом. Вряд ли дело было только во мне — полагаю, не многие из них когда-либо видели и Джона Генри Голиафа.
Из вестибюля мы въехали в туннель, уходивший прямо в холм. После простой элегантности холла он выглядел грубо утилитарным, с неотделанными бетонными стенами, и освещался лишь неоновыми трубками на потолке. Дорога представляла собой гладкий цемент и прикрепленные к стенам кабелепроводы. Подземные хранилища «Голиафа» находились минимум в полумиле от поверхности, и по пути мы с Джоном Генри дружелюбно болтали о внутренней политике и мировой экономике. Что удивительно, мне давно не попадался столь умный и осведомленный собеседник для разговора о внутренних делах. Он даже мог бы понравиться, если бы не крайняя беспощадность и специфичность цели, сквозившие во всей его речи. Извинительные в человеке, наделенном меньшей или вовсе никакой властью, но потенциально разрушительные в таких людях, как Джон Генри Голиаф.
Мы миновали три поста безопасности, каждый из которых Джон Генри отметал мановением руки. За третьим постом нас ждал большой набор стальных взрывостойких дверей, а дальше мы проследовали пешком, оставив тележку для гольфа. Джон Генри подставил под сканер для удостоверения личности узел своего галстука, и двери скользнули в стороны, пропуская нас внутрь. От увиденного у меня захватило дух. Их технология шагнула дальше маленького металлического зонда, уже виденного мной. Он пошли дальше, гораздо дальше.

Глава 20
«Остин-ровер»

Я много лет следила за упорными попытками «Голиафа» проникнуть в литературу. Следом за провалом идеи использовать Книгомирье для «воплощения» нерабочей технологии во время скандала с плазменной винтовкой в 1985 году они предприняли долгосрочный Книжный проект в надежде превзойти Прозопортал Майкрофта. До появления зонда я полагала их максимальным достижением синтез комка густой грязи из первых восьми томов «Мира сыра».

В центре помещения сиял великолепием желто-голубой раскраски какой-то давно забытой автобусной компании плоскомордый одноэтажный автобус, ассоциировавшийся у меня с пятидесятыми годами. В таком моя мама, в ее далекой и теперь изрядно приукрашиваемой юности, могла бы отправиться к морю, нагруженная тоннами еды и литрами солнцезащитного крема. Помимо ощущения анахронизма, самой явной чертой автобуса было отсутствие колес — пустоты на их месте были прикрыты дисками для придания иллюзии обтекаемости. И это явно было не единственное изменение. Стоявшее передо мной транспортное средство являлось, вероятно, самым передовым транспортным средством, известным человеку.
— А почему на базе старого автобуса? — спросила я.
Джон Генри пожал плечами.
— Если уж путешествовать, то стильно. Кроме того, в «роллс-ройсе фантом II» сидений маловато.
Мы прошли через мастерскую, и я смогла разглядеть сооружение вблизи. По обеим сторонам на корме и на крыше автобуса располагались небольшие обтекаемые консоли, на которых держались сложные двигатели незнакомой мне конструкции. Плотно прилегающие чехлы были сняты, и над двигателями трудились облаченные в белые халаты техники. Как только мы вошли, они прекратили работу, но теперь возобновили свое копошение, переговариваясь приглушенным шепотом. Я подошла к передней части автобуса и провела пальцами по значку фирмы «Лейланд» на большом, очень выступающем радиаторе. Затем подняла глаза. Над ветровым стеклом, разделенным надвое вертикальной перегородкой, помещалось застекленное окошко, некогда сообщавшее предполагаемым пассажирам название конечного пункта автобусного маршрута. Я ожидала увидеть «Борнмут» или «Портсмут», но нет — там значилось «Нортенгерское аббатство».
Я взглянула на Джона Генри Голиафа, и он пояснил:
— Это, мисс Нонетот, «Остин-ровер» — самое передовое произведение транскнижной технологии в мире!
— Действующее?
— Мы точно не знаем. Это опытный образец, испытания еще впереди.
Он подозвал главного техника и представил:
— Это доктор Анна Дрянквист, руководитель проекта «Остин-ровер». Она ответит на любые ваши вопросы. Надеюсь, вы ответите на некоторые из наших?
Я уклончиво хмыкнула, а Дрянквист протянула мне ладонь для рукопожатия. Она была высокая, стройно-гибкая и ходила вразвалку. Как и все в лаборатории, она носила белый халат с голиафовским беджем, и хотя мне не удалось разглядеть ее иерархический номер, он определенно состоял из четырех цифр — верхний один процент очень важных персон.
— Я счастлива наконец с вами познакомиться, — произнесла она со шведским акцентом. — Нам есть чему поучиться у вас.
— Если вы хоть что-то обо мне знаете, — возразила я, — то наверняка понимаете, почему я не доверяю «Голиафу».
— А! — Она слегка опешила. — Я думала, эти времена давно позади.
— Меня еще надо убедить, — отозвалась я беззлобно. В конце концов, она не виновата. Я указала на туристический автобус. — Как он работает?
Она взглянула на Джона Генри, и тот кивнул в знак разрешения.
— «Остин-ровер» представляет собой стандартный «Лейланд Тайгер ПС2/3» на платформе «Барлингем», — начала она, любовно поглаживая лоснящийся корпус, — но с несколькими… усовершенствованиями. Давайте поднимемся на борт.
Она вошла в автобус, я последовала за ней. Внутренности были полностью убраны и заменены новейшим оборудованием, устройство которого она попыталась мне объяснить на том техническом жаргоне, где понимаешь одно слово из восьми, да и то если повезет. Десять минут спустя я вышла из автобуса, по-настоящему усвоив лишь тот факт, что у него двенадцать сидений и небольшой тридцатимегаваттный ядерный реактор сзади и что предварительно испытать его нельзя: первая же поездка обернется либо полным провалом, либо столь же полным успехом, третьего не дано.
— А зонды?
— Да, действительно, — ответила Дрянквист. — Мы использовали разновидность индуктора гравитационных волн, чтобы забросить в литературу маленький зонд по одноминутной возвратной траектории — представьте себе очень большое йо-йо. Мы выбрали мишенью «Дюну», так как цикл обширный и многословный и располагается неподалеку от средоточия научной фантастики, и после семисот девяноста шести субкнижных полетов мы попали в яблочко. Зонд вернулся с двадцативосьмисекундной аудиовидеозаписью: Пол Атрейдес верхом на песчаном черве.
— Когда это было?
— В тысяча девятьсот девяносто шестом году. С тех пор запуски проходили более удачно, и путем проб и ошибок мы выяснили, что отдельные книги собираются в группы. Мы начали составлять карту… если хотите, я покажу вам ее.
Мы перешли в соседнюю комнату, до отказа набитую компьютерами и их операторами.
— Сколько зондов вы послали?
— Около семидесяти тысяч, — вступил в разговор последовавший за нами Джон Генри. — Большинство вернулось, ничего не записав, а свыше восьми тысяч не вернулись вовсе. Всего у нас было четыреста двадцать удачных запусков. Как видите, попасть в литературу для нас в настоящее время до некоторой степени вопрос случайности. «Остин-ровер» готов к своему первому путешествию, но, исходя из простой экстраполяции данных по зондам, из каждой поездки он имеет один шанс из восьми не вернуться и только один из ста шестидесяти — куда-нибудь попасть.
Я понимала, во что они уперлись и почему. Они забрасывали зонды в Книгомирье, состоящее на восемьдесят процентов из Ничто. Ирония заключалась в том, что я могла легко нарисовать карту жанров Книгомирья по памяти. С моей помощью у них действительно могло получиться.
— Это Книгомирье, как мы его себе представляем, — пояснил Джон Генри, кладя на стол большой лист бумаги.
Схема была крайне фрагментарна и полна ошибок. Это было все равно что кидать теннисный шарик в неосвещенный мебельный магазин и пытаться по звуку определить его содержимое.
— Долго же вам придется разбираться, — пробормотала я.
— Времени-то у нас как раз и нет, мисс Нонетот. Несмотря на президентский пост, даже я вынужден признать, что потраченные суммы никогда не окупятся. Все финансирование этого проекта будет свернуто на той неделе.
И тут впервые с момента прибытия мне несколько полегчало. Мысль о том, что «Голиаф» хоть кончиком пальца пролезет в Книгомирье, наполняла меня бесконечным ужасом. Но один вопрос все же не давал мне покоя.
— Зачем?
— Прошу прощения?
— Зачем вы вообще стремитесь попасть внутрь литературы?
— Книжный туризм, — просто ответил Джон Генри. — Согласно проекту, «Остин-ровер» способен прокатить двенадцать человек по вершинам творчества Остин. При пятистах фунтах за двадцатиминутную поездку по самым любимым произведениям это очень выгодно — как нам тогда казалось. Имейте в виду, это было девять лет назад, когда люди еще читали книги.
— Мы думали, что это вдохнет новую жизнь в классику, — добавила Дрянквист.
— А чем вас интересует классика?
Ответил Джон Генри:
— Нам кажется, что издательство вообще и книги в частности суть то, за что весьма стоит держаться.
— Вы извините меня, если я не поверю в ваш предполагаемый альтруизм?
— Никакого альтруизма, мисс Нонетот. Доходы от нашей издательской отрасли сильно упали, а поскольку в области компьютерных игр или приставок у нас активов немного, низкий уровень читательской активности влияет на нас в финансовом плане. Думаю, вы обнаружите, что здесь мы вместе. Чего хотим мы, того же хотите и вы. Даже если наши прошлые отношения были не слишком радостными и ваше недоверие вполне оправданно, «Голиаф» в его возрожденном виде вовсе не та всепожирающая корпорация, какой вы нас считаете.
— Я не бывала в Книгомирье со времен «Дела Джен».
Джон Генри вежливо кашлянул.
— Но вам известно о зондах, мисс Нонетот.
Черт.
— У меня… остались кое-какие связи.
Я понимала, что они мне не верят, но куда деваться? Увидела я достаточно.
— Похоже, вы истратили уйму денег впустую, — сказала я.
— С вами или без вас, но мы собираемся испытать его в пятницу вечером, — объявила Дрянквист. — Я и еще двое добровольцев решили рискнуть всем и прокатиться на нем. Возможно, мы не вернемся, но если вернемся, добытый материал будет бесценен!
Я восхитилась ее мужеством, но это не имело значения — я не собиралась рассказывать им то, что знала.
— Объясните лишь одно, — попросила Дрянквист. — Сила гравитации в Книгомирье работает совершенно нормально?
— А универсальность физических законов? — встрял наблюдавший за нами второй техник.
— А сообщение между книгами — возможна такая вещь?
Не успела я и глазом моргнуть, как восемь человек забросали меня вопросами о Книгомирье, на которые я могла бы с легкостью ответить, имей я такое намерение.
— Извините, — сказала я, когда вопросы достигли апогея, — я не могу вам помочь!
Они дружно умолкли и уставились на меня. Для них этот проект был всем, и его бесплодное закрытие явно угнетало их в высшей степени, особенно с учетом подозрения, что ответы мне известны.
Я направилась к выходу, где меня догнал Джон Генри, все еще не оставивший надежды меня обаять.
— Вы останетесь на обед? У нас лучшие повара, и они приготовят все, что вы захотите.
— Я заведую ковровым магазином, мистер Голиаф, и я опаздываю на работу.
— Ковровым магазином? — переспросил он недоверчиво. — Магазином, где продают ковры?
— Вообще-то все виды напольных покрытий.
— Я бы предложил вам пожизненное снабжение коврами со скидкой, чтобы вы помогли нам, — сказал он, — но, исходя из того, что я о вас знаю, подобный ход немыслим. Моя личная «дакота» стоит на аэродроме Дуглас, если вы захотите лететь прямо домой. Я ничего не прошу, скажу только одно: мы делаем это для сохранения и развития книг и чтения. Постарайтесь найти в себе желание обдумать то, что мы делаем, в объективном свете.
Мы уже вышли из здания, и перед нами затормозил «бентли» Джона Генри.
— Моя машина к вашим услугам. Удачного дня, мисс Нонетот.
— Удачного дня, мистер Голиаф.
Он пожал мне руку и отбыл. Я взглянула на «бентли», потом на ряды такси чуть дальше по улице. Пожала плечами и забралась на заднее сиденье «бентли».
— Куда едем, мэм? — спросил водитель.
Думала я быстро. Путеводитель при мне, и я могла бы прыгнуть в Великую библиотеку прямо отсюда — при условии, что сумею отыскать тихое местечко, подходящее для книгопрыгания.
— В ближайшую библиотеку, — ответила я ему. — Я опаздываю на работу.
— Вы библиотекарь? — вежливо поинтересовался он.
— Скажем, я по уши в книгах.

Глава 21
Холмс

Не знаю, почему путешествия в Книгомирье и из него настолько меня обезвоживали. Хуже становилось постепенно, почти незаметно для меня, вроде того, как по чуть-чуть оплывает талия и кожа делается не такой упругой, как некогда. Однако была и приятная сторона: текстовая окружающая среда оставляла за бортом все недуги. В Книгомирье я забывала про ноющую спину, а голова и вовсе никогда не болела.

Спустя несколько минут и несколько восстанавливающих литров воды я вошла в офис беллетриции в Норленд-парке. Четверг-5 ждала меня у моего стола, определенно лучась самодовольством.
— Угадайте что! — воодушевленно воскликнула она.
— Понятия не имею.
— Ну давайте же, угадайте!
— Не хочу гадать, — отмахнулась я, надеясь, что скука в голосе послужит предупредительным звоночком.
Не послужила.
— Нет, вы должны угадать!
Я вздохнула.
— Ладно. У тебя новые бусы или еще что-нибудь.
— Неправильно, — сказала она, с сияющим видом доставая бумажный пакет. — Я принесла вам сэндвич с беконом, как вы хотели!
— Этого я бы в жизни не угадала, — отозвалась я, усаживаясь за стол, затопленный новыми записками и отчетами, и добавила, не подумав: — Как у тебя дела?
— Плохо спала сегодня ночью.
Я потерла лоб, а она уселась напротив и пристально на меня уставилась, нервно стиснув руки. У меня не хватило духу сказать ей, что расспросы о ее здоровье были с моей стороны простой вежливостью. В действительности меня это не интересовало. Даже совсем наоборот.
— Правда? — сказала я, пытаясь отыскать записку, хотя бы отдаленно к чему-нибудь относящуюся.
— Нет. Я думала о вчерашнем инциденте с Минотавром и хочу извиниться… еще раз.
— Проехали. Сообщения есть?
— Вот я и извиняюсь.
— Извинения приняты. А теперь: сообщения есть?
— Я написала письмо, где вкратце изложила мои извинения.
— Я не желаю его читать. Дело закрыто.
— А… ладно… хорошо, — начала она, взволнованная тем, что мы не собираемся пространно анализировать предыдущий день, и пытаясь припомнить все, что ей говорили в то утро. — Мистер Бунюэль звонил сказать, что закончил ремонт «Гордости и предубеждения» и с утра оно снова в строю. В данный момент у него в мастерской «Нортенгерское аббатство», и оно должно быть готово вовремя, при условии что Кэтрин прекратит попытки сделать книгу более «готичной».
— Хорошо. Что еще?
— Совет жанров, — объявила она, еле сдерживая радостное возбуждение. — Секретарь сенатора Жлобсворта лично позвонила, чтобы просить вас присутствовать в дискуссионной палате на заседании по политическим директивам сегодня в три пополудни!
— Интересно, чего этому старому зануде надо на сей раз? Что-нибудь еще?
— Нет, — ответила Четверг-5, разочарованная тем, что я не разделяю ее неукротимый энтузиазм по поводу появления в Совете жанров.
Я не могла его разделить. Я была там столько раз, что рассматривала это всего лишь как часть своих обязанностей, не более того.
Выдвинув ящик стола, я извлекла бланк с готовой шапкой и тут заметила, что назначение Четверг-5 лежит там, где я оставила его вчера вечером. Я минутку подумала и решила дать ей еще один шанс. Оставив документ на месте, я вытащила лист бумаги и написала письмо подполковнику авиации Хитроу-Шкодду, прося его перебраться из «Бананов для Эдуарда», поскольку Лондэн в данный момент над ними не работает, в «Переулки судьбы», которыми он как раз занимается. Я сложила письмо, сунула его в конверт и велела Четверг-5 доставить его Хитроу-Шкодду лично в руки. Я могла бы попросить ее отослать письмо с курьером, но двадцать минут тишины и покоя были уж очень соблазнительны. Четверг-5 радостно кивнула и исчезла.
Только я откинулась на спинку стула и задумалась о Феликсе-8, о возможном Конце Времен и «Остин-ровере», как раздался энергичный крик «Готовьсь!», означавший приближение ежедневной беллетрицейской летучки под руководством Брэдшоу. Я послушно встала и присоединилась к остальным агентам, собравшимся в центре зала.
После обычного перечисления отсутствующих с изложением причин Брэдшоу взобрался на стол и позвонил в колокольчик.
— Заседание беллетриции номер сорок три тысячи триста семьдесят объявляется открытым. Но прежде всего давайте поприветствуем нового агента: полковник Уильям Доббин!
Мы все похлопали, а полковник Доббин вежливо поклонился и заметил застенчиво, но решительно, что приложит все усилия и отдаст все свои способности, дабы принести пользу в благородном деле беллетриции.
— Вот и славно, — пропел Брэдшоу, которому не терпелось продолжить. — Пункт первый: активная ячейка выхоластов снова принялась за дело, на сей раз в «Вот те стихи» Филипа Ларкина. Мы обнаружили несколько изданий, где первая строчка изменена на «Задабривают мать с отцом», что является грубым искажением исходного смысла. Кто хочет этим заняться?
— Я, — сказала я.
— Нет… Как насчет вас, король Пеллинор?
— Да-да, что-что, эй-эй? — отозвался седоусый рыцарь в побитых доспехах.
— Вы уже имели опыт разборок с выхоластами в Ларкине — одолели группу, изменившую первую строчку из «Снова любовь». «Снова любовь: в четвертом часу строчить…» — вот дело-то было! Не прочь снова им показать?
— Что-что, поколотить выхоластов? — радостно отозвался Пеллинор. — Это будет выполнено с радостью и за половинный срок.
— Кто хочет с ним?
— Я пойду, — сказала я.
— Кто-нибудь еще?
Руку подняла Красная Королева.
— Пункт второй: двадцать восьмая Ежегодная книгомирная конференция состоится через шесть месяцев, и Совет жанров настоял, чтобы мы пересмотрели систему охраны с учетом прошлогодних… сложностей.
Среди собравшихся агентов прошел шепоток. КнигоКон был из тех событий, которые слишком велики и слишком разнообразны, чтобы все остались довольны, а решение предыдущего года снять ограничения на присутствие абстрактных понятий в качестве делегатов открыло дорогу множеству литературных теорий и грамматических условностей, в основном занимавшихся высокопарной демагогией и безобразничавших в баре, где драки вспыхивали от небрежно брошенного причастия. Когда постструктурализм сцепился с классицизмом, их всех выгнали, что бесконечно расстроило сослагательных; они горько сетовали, что «если бы случилось так, что в драке участвовали бы они, то они бы победили».
— А в этом году абстрактников пускают? — спросила леди Кавендиш.
— Боюсь, что да, — ответил Брэдшоу. — Неприглашение сочли бы дискриминацией. Добровольцы есть?
Шестеро из нас подняли руки, и Брэдшоу прилежно записал имена.
— Самое главное, — сказал он наконец, — первая встреча состоится на следующей неделе. А теперь — пункт третий, и вот тут у нас затык. Мы имеем крупное искажение сюжета в «Записках о Шерлоке Холмсе».
— Ватсон снова пулю словил? — уточнил мистер Файнсет.
— Нет, все куда серьезнее. Шерлок Холмс… убит!
У собравшихся агентов вырвался непроизвольный крик ужаса и ярости. Цикл произведений о Шерлоке Холмсе пользовался неизменной любовью читателей, и поэтому о нем особенно заботились, в то время как текстовыми аномалиями в нечитанных или непопулярных книгах занимались в последнюю очередь, а то и вовсе оставляли без внимания. Брэдшоу передал пачку распечаток леди Кавендиш, а та раздала их остальным.
— Это в «Последнем деле Холмса». Можете прочесть сами, но если вкратце, Шерлок отправляется в Швейцарию разбираться с профессором Мориарти. После обычных холмсовских эскапад Ватсон следует за другом к Рейхенбахскому водопаду, где обнаруживает, что Холмс явно упал и разбился насмерть… и книга заканчивается на двадцать девять страниц раньше, чем положено.
Услышанное переваривали в потрясенном молчании. Текстовых аномалий такого масштаба у нас не случалось с тех пор, как Люси Пэвенси отказалась лезть в платяной шкаф в начале «Льва, колдуньи и платяного шкафа».
— Но «Записки о Шерлоке Холмсе» — это же четвертый том, — заметила миссис Ухти-Тухти, отвлекаясь от глажки. — Если Шерлок гибнет при Рейхенбахе, то оставшиеся пять томов рассказов становятся сюжетно несостоятельными.
— Отчасти верно, — ответил Брэдшоу. — «Собака Баскервилей» написана позже «Записок», но действие там происходит раньше… думаю, эту мы сумеем удержать. Но да, оставшиеся четыре тома начнут автоматически сворачиваться, если мы что-нибудь не придумаем. А мы придумаем, уверяю вас! Стирание не выход.
Сказать было легче, чем сделать, несмотря на красноречие Брэдшоу, и мы это понимали. Все книги о Шерлоке Холмсе были закрыты, недоступны, пока кто-нибудь реально не проложит в них дорогу по книгам, а холмсовский канон упорно сопротивлялся исследованию. Гомес первым из беллетрицейских книгошественников пытался попасть туда через конан-дойлевский «Затерянный мир», но по ошибке ввязался в сюжет и был застрелен лордом Рокстоном. Следующим попытался Харрис Твид, и его едва не затоптало стадо разъяренных стегозавров.
— К проблеме подключаются все. Кот, прежде известный как Чеширский, будет пристально следить за разложением сюжета в Главном текстораспределительном управлении, и я хочу, чтобы Беатрис, Бенедикт, Зарк и Ухти-Тухти попытались найти вход, используя другие произведения Конан Дойля, — предлагаю рассказы о профессоре Челленджере. Файнсет и Фойл, я хочу, чтобы вы изучили возможность сообщения с кем-нибудь внутри книг о Шерлоке Холмсе — они могут даже не знать, что у них проблемы.
— Они далеко за пределами комментофонной сети, — заметил мистер Файнсет. — Есть предложения?
— Я полагаюсь на изобретательность Фойла. Если кто-нибудь увидит Гамлета или Питера с Джейн, немедленно пошлите их ко мне. Вопросы есть?
— А я? — спросила я, удивляясь, почему меня до сих пор не подключили ни к чему важному.
— С тобой я поговорю позже. Ладно, на сегодня все. Удачи, и… берегите себя.
Собравшиеся агенты тут же начали болтать между собой. Ничего подобного у нас не случалось уже много лет, отчего казалось еще более глупым, что Брэдшоу не включил меня в команду. Я догнала его, когда он уже уселся за свой стол.
— Что происходит? — спросила я. — Я нужна вам в этом деле.
— Привет, моя дорогая! Непохоже на тебя — едва не опоздать на заседание. Проблемы По Ту Сторону?
— Я была в «Голиафе».
Он поднял бровь.
— Ну и как оно?
Я пространно изложила виденное, закончив выводом, что они вряд ли в ближайшее время доведут транскнижный транспорт до ума, если вообще доведут, но нам надо за ними приглядывать.
Брэдшоу проницательно кивнул, и у меня снова возникло ощущение, что меня каким-то образом отстраняют от расследования по делу Холмса.
— Как Пятница? По-прежнему не отклеивается от кровати?
— Да… но ничего такого, с чем бы я не справилась.
— Ты еще не рассказала Лондэну о нас?
— Собираюсь с духом. Брэдшоу, вы увиливаете. Почему я не участвую в деле Холмса?!
Он жестом велел мне сесть и понизил голос:
— Сегодня утром мне звонил сенатор Жлобсворт. Он очень хочет восстановить некоего курсанта, которого мы недавно… отпустили.
Я знала, о ком он говорит. Для ее отстранения имелись уважительные причины: она была тактично охарактеризована как «неподходящая». Не в том смысле, в каком была неподходящей моя милая, но глуповатая стажерка, а в смысле «категорически непригодная». За пять дней она сменила пять наставников. Даже император Зарк заявил, что предпочтет быть сожранным заживо снарггом с Эпсилона-7, нежели провести еще хоть пять минут в ее обществе.
— Почему Жлобсворт затребовал ее? У нас еще как минимум десять отказников, которые в шесть раз лучше.
— Потому что у нас мало агентов в современной литературе, а Совет жанров полагает, что она попадает во все жанровые графы.
— Он не прав, разумеется, — сказала я с полной уверенностью, — но люди вроде Жлобсворта — политики, и у них другие правила, хотя мне понятна его позиция. Вопрос в том, что вы собираетесь с этим делать. Она извела всех агентов, кому разрешено брать стажеров.
Брэдшоу ничего не сказал, только пристально посмотрел на меня. Я поняла в секунду.
— О нет, только не это! Ни за что в жизни. Кроме того, у меня уже есть курсант на обучении.
— Тогда избавься от нее. Ты сама мне говорила, что робость ее погубит.
— Избавлюсь… но я чувствую некоторую ответственность за нее. Кроме того, у меня и так уже дел по горло. Озверевшая миссис Дэнверс в «Боге мелочей» ждет расследования, меня пытался убить Минотавр… Я уже не говорю о тридцати с лишним висяках, иные из которых теоретически поддаются раскрытию, особенно дело Друда; я думаю, возможно, Диккенса убили.
— По Ту Сторону? А зачем?
— Чтобы заставить замолчать Эдвина Друда или еще кого-то из этой книги.
В этом я, разумеется, не была уверена, и любым уликам уже стукнуло больше ста лет, но я пошла бы на что угодно, лишь бы не брать эту ученицу. К сожалению, Брэдшоу не принял отрицательного ответа и не смягчился на мои мольбы.
— Не заставляй меня приказывать тебе, старушка, обоим будет неловко. Кроме того, если ты ее прокатишь — а я в этом не сомневаюсь, — тогда у нас действительно кончатся наставники и я смогу сказать Жлобсворту, что мы сделали все, что в наших силах.
Я застонала.
— А можно я возьму ее на той неделе? В этом случае я смогу плотно заняться смертью Холмса.
— Сенатор Жлобсворт был очень настойчив. Он уже трижды звонил мне за сегодняшнее утро.
Я понимала, что он имеет в виду. Если Жлобсворт вцеплялся во что-нибудь, то редко разжимал челюсти. Отношения между нами сложились решительно прохладные, и мы были в лучшем случае учтивы друг с другом. Самое любопытное, что мы оба хотели Книгомирью самого лучшего, просто наши методы достижения этого лучшего разнились.
— Отлично, — сказала я наконец. — Я дам ей день… или утро, если она продержится.
— Вот и умница! — радостно воскликнул Брэдшоу. — Ценю женщину, которая понимает, когда ее загнали в угол. Я велю ей встретить тебя у входа в Норленд.
— Это все? — раздраженно спросила я.
— Нет. Похоже, кто-то в управлении ресурсами изрядно накосячил с расписанием ремонтов, и у нас возникла… Ладно, взгляни сама.
Он передал мне отчет, и я пролистала его с растущим отчаянием. Вот так всегда. Кто-то в администрации облажается, а мы разгребай.
— Фортепианный отдел пашет без смены уже восемь часов подряд, — добавил он, — поэтому я хотел бы, чтобы ты заглянула и отправила их передохнуть. Возьми с собой курсантов. Должно получиться полезное практическое занятие.
Сердце у меня упало.
— После полудня мне надо быть в Совете жанров, — объяснила я, — а если придется нянчить второго стажера…
— Я все улажу, — перебил Брэдшоу. — Это ерунда — прогулка по парку. Ну что можно натворить с фортепиано?

Глава 22
Нонетот

«Трансжанровые перевозки» — одна из нескольких таксомоторных компаний Книгомирья и единственная фирма, способная похвастаться хоть отдаленно приемлемым уровнем аварийности. Передвигаться по Книгомирью на такси удобно, если ты не силен в книгопрыганье или обременен багажом, но по сравнению с мгновенным книгопрыжком это все равно что ехать верхом на улитке. Они не то что не прыгают, они просто ползают. Поездка из одного конца Книгомирья в другой — например, от Философии до Поэзии — могла занять целый час.

— Вы издеваетесь? — рычала я в мобильный комментофон двадцать минут спустя.
Я стояла снаружи у парадного входа в Норленд-парк. Солнце неторопливо спускалось по небосклону от полуденной жары к редкостной красоте предвечерней поры, вышедшей из-под пера Остин. Теплая сельская местность полнилась побрякиванием конской сбруи в полях, веселым жужжанием пчел в живых изгородях и щебетом юных барышень, сплетничающих и обсуждающих изящные способы заманить в ловушку богатеньких мужей.
— Ладно, — раздраженно бросила я, — просто пришлите его как можно скорее. — И захлопнула «раскладушку».
— Проблемы? — спросила Четверг-5, сидя по-турецки на теплой траве и плетя венки из ромашек.
— Эти придурки из трансжанрового такси, — отозвалась я. — Опять извиняются. Мол, из-за дорожной аварии в «Великом Гэтсби» глухие пробки и наша машина прибудет не раньше чем через час.
— А мы не можем прыгнуть прямо туда, куда нам надо? — Она осеклась и с минутку подумала. — А куда нам надо?
— В Фортепианный отдел. Но мы кое-кого ждем.
— Кого?
— Мы ждем, — я еще не решила, как подать новость, — курсанта на повторную практику.
— Еще одного? — переспросила Четверг-5, сперва немного надулась, но скоро отошла. — Если б я знала, испекла бы приветственный пирог.
— По-моему, она из другого теста, — пробормотала я, когда звук раздираемого целлофана ознаменовал прибытие обсуждаемой персоны.
Она, похоже, немного запыхалась, и мы втроем несколько секунд молча таращились друг на друга, пока оба курсанта не произнесли одновременно:
— А она-то что здесь делает?
— Послушайте, — сказала я обеим, — я понимаю, положение неловкое и даже странное, по моему мнению, и если кому-либо из вас это не нравится, можете отправляться прямиком в свою книжку.
Новая ученица злобно зыркнула на меня, потом на Четверг-5, потом снова на меня, а затем с принужденной улыбкой произнесла:
— В таком случае мне, вероятно, следует представиться и сказать, какая невероятная честь получить направление в ученицы к великой Четверг Нонетот.
— Побереги дыхание… и сарказм заодно, — огрызнулась я.
Я люблю принимать вызов, но тут, на мой взгляд, было на один-два вызова больше, чем надо. Поскольку это, разумеется, была еще одна Четверг Нонетот, та, что фигурировала в первых четырех книгах цикла — жестоких и полных убийств и необоснованного секса.
— Да уж, дым коромыслом, — негромко произнесла она, оглядывая нас обеих. — Если день начинается таким образом, то дальше может быть только лучше.
Мы с Четверг-5 уставились на вновь прибывшую с завороженным любопытством. В отличие от Четверг-5, которая всегда одевалась в приобретенный на взаимовыгодной основе хлопок и шерсть, эта Четверг предпочитала агрессивную черную кожу — кожаные брюки, жакет и длинный плащ, волочащийся по полу. Кожи было так много, что Четверг-1–4 поскрипывала при ходьбе. Волосы у нее были той же длины, что и у нас, но туже стянуты в хвост на затылке, а глаза скрывались за стеклами маленьких черных очков. На поясе висели два пистолета-автомата рукоятями внутрь, чтобы выхватывать их крест-накрест — бог знает зачем. За исключением этого и несмотря на то что она жила в книгах, действие которых разворачивалось между 1985 и 1988 годом, она выглядела в точности как я — даже с проблесками седины, которые меня, как я все еще притворялась, не волновали.
Но она не была мной. На самом деле она походила на меня меньше, чем версия, говорящая с цветами, если такое возможно. Я читала эти книги, и хотя она пыталась действовать по правилам, методы ее были в лучшем случае сомнительны, а мотивы — подозрительны. В Четверг-5 были в основном мысли и очень мало действия; в Четверг-1–4 было в основном действие и очень мало мысли. Авторы цикла пожертвовали описанием характера ради фабулы и юмором ради плотности действия и скорости. Вся атмосфера испарилась, и книги превратились в череду жестоких эпизодов, разбавленных романтическими интерлюдиями, и когда я говорю «романтическими», то делаю большую натяжку. Самый знаменитый момент — это ее знойный роман с Эдвардом Рочестером и откровенная потасовка с Джен Эйр. Я думала, хуже быть не может, пока не оказалось, что миссис Фэйрфакс — ниндзя-убийца, а Берту Рочестер похитили инопланетяне. И все это только в первой книге. Дальше все притягивалось за уши еще больше. К четвертой книге мне уже казалось, что изначальный вариант порвали волки, а потом его сляпали наугад перед самой публикацией. Я глубоко вздохнула, мысленно прокляла командора Брэдшоу и сказала:
— Четверг… познакомься с Четверг.
— Привет! — бодро сказала Четверг-5, примирительно протягивая руку. — Я так рада познакомиться с тобой, и с прошедшим тебя днем рождения!
Четверг-1–4 взглянула на протянутую руку Четверг-5 и вскинула бровь.
— Я имела несчастье читать «Великое фиаско Сэмюэла Пеписа», — недружелюбно произнесла она. — Если убрать из названия «Сэмюэла Пеписа», будет выглядеть честнее. Большего ушата дерьма мне видеть не доводилось. Я все ждала, когда же начнется стрельба, а ее так и не случилось — просто кучи обниманий, витаминов и людей, рассказывающих, как они друг друга любят.
— В объятиях нет ничего дурного, — возразила Четверг-5, защищаясь. — Может, если бы ты попробовала…
Она протянула руки, но в ответ прозвучало грубое:
— Только тронь меня своими воняющими мюсли лапами, и я тебе нос сломаю!
— Ну!.. — Четверг-5 негодующе фыркнула. — Я почти жалею, что поздравила тебя с днём рождения, и очень рада, что не испекла для тебя пирог.
— Это меня убивает!
— Слушайте, — рявкнула я, не дожидаясь, пока дойдет до рукоприкладства, — я не собираюсь просить вас поладить, я приказываю вам поладить. Ясно?
Четверг-1–4 равнодушно пожала плечами.
— Итак, — начала я, обращаясь к Четверг-1–4,— если хочешь стажироваться у меня, существуют три правила. Правило первое: ты делаешь в точности то, что я тебе говорю. Правило второе: ты говоришь, только когда к тебе обращаются. Правило третье: я называю тебя «Четверг-один-четыре», или «Чет-один-четыре», или «Хренверг», или… да как угодно. Ты же обращаешься ко мне «мэм». Если я зову тебя, являешься бегом. Правило четвертое: выкинешь какой-нибудь фокус — отправишься домой.
— По-моему, ты сказала, что существуют только три правила?
— Последнее я придумала на ходу. У тебя с этим какие-то проблемы?
— Полагаю, нет.
— Хорошо. Начнем сначала. Сколько часов теории у тебя было?
— Шесть недель. Сдала выпускные в прошлый вторник и пришла третьей.
— Неплохо.
— А сколько народу было в классе? — уточнила Четверг-5, все еще страдающая от заявления, что ее руки пахнут мюсли, не говоря уже об угрозе сломать нос.
Четверг-1–4 сердито глянула на нее и пробурчала:
— Трое, и на два процента выше минимального проходного балла, прежде чем ты спросишь. Но на стрельбище я набрала девяносто девять процентов. Пистолет, винтовка, станковый пулемет, гранатомет — назови любое.
Вот по этой главной причине я и не любила книги про Четверг Нонетот: слишком, слишком много оружия и горы трупов, каким позавидовал бы киношный Рэмбо. Четверг-1–4 вынула из кобуры агрессивного вида автоматический пистолет и показала нам обеим.
— Девятимиллиметровый «глок», — гордо сказала она. — Шестнадцать патронов в обойме и один в стволе. Конкретная останавливающая сила. Я ношу два, на всякий случай.
— Всего два? — съязвила я.
— Нет, раз уж ты спрашиваешь. — Она откинула полу кожаного плаща, чтобы продемонстрировать мне большой блестящий револьвер, заткнутый сзади за пояс штанов. — А у тебя что? «Беретта»? «Браунинг»? «Вальтер»?
— Ничего, — ответила я. — Ворвись в комнату с оружием, и кто-нибудь в итоге погибнет.
— А разве не так полагается?
— В твоих книгах — возможно. Но если кто-то погибает в процессе выполнения задания, задание считается проваленным. Без вариантов.
— Прибегать к дипломатии и пользоваться своей головой, — храбро вставила Четверг-5,— лучше, чем размахивать оружием.
— Да что ты об этом знаешь, мисс высшая фальшивность?
— Незачем оскорблять меня все время, — ответила та, явно расстроенная, — и потом, я не уверена, что есть такое слово «фальшивность».
— Слушай сюда, хренбургер, — насмешливо скривила губы кожаная Четверг, — я буду оскорблять тебя все время. Во-первых, потому что это прикольно, а во-вторых, потому… нет, мне не нужна вторая причина.
— Господи, — печально покачала я головой, чувствуя, что у меня кончается всякое терпение, — ты все еще бунтуешь.
— Бунтую? — огрызнулась она. — Возможно. Но поскольку я — в основном ты, полагаю, в этом есть отчасти и твоя вина.
— Заруби себе на носу, — сказала я, подходя ближе. — Общего у тебя со мной только имя и лицо. Можешь поливать «Великое фиаско Сэмюэла Пеписа» сколько угодно, но это, по крайней мере, не перманентная оргия насилия и бессмысленного секса из комиксов.
— Ах, извините! Да это никак критика? Или ты так думаешь, потому что тебе хочется так думать? Потому что я на днях смотрела цифры и я по-прежнему продаюсь нарасхват? — Она обернулась к Четверг из «Пеписа». — А ты сколько книг продала за последние пять лет?
Это было острое, но строго риторическое замечание. Нераспроданный тираж «Великого фиаско Сэмюэла Пеписа» уценили меньше чем через полгода после выхода в свет.
— Ты не ненавидишь меня, — сказала Четверг-1–4 Четверг-5,— ты втайне мечтаешь быть как я. Если хочешь кого-нибудь ненавидеть, ненавидь вот ее.
Эта реплика адресовалась мне.
— Да почему же это? — Четверг-5 едва не плакала.
Скрипя кожаными доспехами, Четверг-1–4 подошла к ней ближе и понизила голос:
— Потому что это она настояла, что твоя книга должна быть полна слюнявых семейных ценностей: домашний дронт, садоводство, муж, двое прелестных детишек…
— Трое.
— Неважно. Меня приглашали в пятую книгу, но я только взглянула на сценарий и велела им засунуть его понятно куда. — Она ткнула в мою сторону пальцем в перчатке. — Ее личное тщеславие обрекло тебя на медленную смерть нечитаемой, нерецензируемой, необсуждаемой и непечатаемой. Настоящая Четверг такая же целеустремленная, как и я, — даже в крайнем тщеславии переписать себя под видом маленькой мисс Сладкая Овсянка Обними-Дерево, исключительно чтобы защитить собственное хрупкое тщеславие, статус знаменитости Z-класса и непоследовательное общественное мнение. У нас с ней больше общего, чем она думает.
Она умолкла с победной улыбкой на лице. Вторая Четверг взирала на меня со слезами на глазах. Я сама кипела от возмущения, потому что сказанное было правдой. Единственная причина, по которой я вообще приняла Четверг-5, заключалась в том, что я чувствовала себя в ответе за нее. Не просто потому, что она действительно была невыносимой тряпкой, но еще и потому, что ее не читали.
— О нет! — Четверг-5 громко всхлипнула. — У меня все чакры напрочь разбалансировались… Можно, я возьму отгул на остаток дня?
— Хорошая мысль, — неприятно хохотнула Четверг-1–4.— Почему бы не отправиться помедитировать? В конце концов, это лучше, чем весь день ничего не делать.
Четверг-5 испустила очередной возмущенный вопль. Я сказала ей, что она может идти, и она исчезла с еле слышным хлопком.
— Слушай, — заговорила я, тоже подходя ближе и понижая голос, — ты можешь тут выделываться хоть весь день, изводя других персонажей, — это не важно. Важно то, что Совет жанров в своей заблудившейся мудрости считает тебя подходящей для беллетриции. Пять предыдущих наставников с этим не согласны. Не согласна и я. По-моему, ты гадина. Но дело не во мне. Дело в тебе. Это тебе, чтобы поступить в беллетрицию, надо научиться выживать во враждебной и постоянно меняющейся текстовой среде. Нам с тобой придется провести вместе следующие несколько дней, хотим мы того или нет, а написанная мной характеристика — единственное, что имеет значение для окончательного зачисления тебя в беллетрицию, так что тебе придется очень-очень постараться меня не злить.
— Ах! — покровительственно хмыкнула она. — Какие речи! Послушай, сестренка, может, сегодня ты и большая шишка в беллетриции, но на твоем месте я бы проявила здравый смысл и дипломатию. Однажды я займу место Глашатая и присматривать буду только за своими друзьями. Ну, станешь ты другом или нет?
— Боже правый, — тихонько произнесла я. — Чеширский Кот был прав: ты действительно совершенно несносна. Это твое последнее слово?
— Последнее.
— Тогда можешь валить обратно в свое подарочное издание прямо сейчас. Дай мне свой бедж.
На мгновение она встревожилась. Ее всепоглощающее высокомерие не допускало и мысли, что ее могут и впрямь выгнать. Но, верная себе, вместо того чтобы хотя бы попытаться помириться, она пустилась в дальнейшие угрозы:
— Комиссии по отбору курсантов при Совете жанров это не понравится.
— И фиг с ними. Твой бедж.
Она уставилась на меня с растущим замешательством.
— Ты выгоняешь… меня?
— Только что выгнала. Отдай мне свой бедж, или я арестую тебя.
Она вынула щиток беллетрицейского курсанта из кармана и шлепнула его мне в раскрытую ладонь. Без него или без подорожной она считалась де-юре книгобежцем и подлежала стиранию на месте.
— Удачного дня, — сказала я. — Не буду говорить, что было очень приятно, потому что не было.
И я пошла прочь, вынимая на ходу мобильник.
— Привет, Брэдшоу! Я только что выгнала Четверг-один-четыре. Поражаюсь, как кто-то сумел продержаться с ней больше десяти минут, — я не смогла.1
— Да, уже. Скажи Жлобсворту, что мы сделали все, что могли.2
— Жаль. Критику по этому поводу я переживу. Это серьезное…
— Погоди, погоди! — завопила Четверг, стиснув голову в нечеловеческом усилии взять себя в руки. — Это был мой последний шанс, так?
— Да.
Она терла виски.
— Я могу это сделать. Из… Из… ви-и-и…
— Ты можешь сказать это.
— Не могу.
— Постарайся.
Лицо у нее перекосилось, и она выдавила это слово:
— Извини. Я буду твоей ученицей. Беллетриции нужны такие люди, как я, и ради этого я готова прогнуться под твою властную посредственность.
С минуту я смотрела на нее.
— Расплывчатые извинения принимаются.
Я отошла, чтобы Четверг-1–4 меня не слышала, и снова заговорила в комментофон.
— Брэдшоу, насколько отчаянно нам нужно подлизаться к Жлобсворту именно сейчас?3
Я велела Брэдшоу положиться на меня, он рассыпался в благодарностях, пожелал мне удачи и отключился. Я захлопнула мобильник и убрала его в сумку.
— Хорошо. — Я швырнула Четверг-1–4 ее бедж. — Первое твое задание — вернуть сюда Четверг-пять, сбалансировались там у нее чакры или нет, и извиниться перед ней.
С мгновение Четверг-1–4 таращилась на меня, затем набрала номер на собственном мобильнике. Я отвернулась и зашагала по усыпанной гравием подъездной дорожке, пытаясь расслабиться. Ну и начало!
Я села на декоративного льва у подножия парадной лестницы и издали наблюдала появление Четверг-5. После кратчайшей перебранки они пожали друг другу руки. Затем последовала пауза, еще несколько реплик на повышенных тонах, и наконец — невероятно! — стоя прямо, как палка, Четверг-1–4 позволила себя обнять. Я улыбнулась про себя, встала и пошла обратно, туда, где стояла эта парочка. Четверг-5 оптимистично сияла, Четверг-1–4 с каменным выражением лица думала.
— Разобрались между собой?
Обе кивнули.
— Хорошо. — Я взглянула на часы. — У нас есть еще несколько часов, прежде чем мы посетим заседание Совета жанров по политическому управлению, но перед этим…
— Мы идем на заседание Совета жанров?! — Глаза у Четверг-5 сделались как блюдца.
— Да… но только в том смысле «мы», что вы стоите позади и ничего не говорите.
— Bay! А что там будут обсуждать?
— Политику Книгомирья. Типа следует ли поставлять персонажей в видеоигры для придания им дополнительной глубины. Это особенно актуально, поскольку издание нынче не требует от книг оставаться исключительно книгами. Говорят, Гарри Поттер в кои-то веки появится. А теперь нам надо…
— Мы что, взаправду увидим Гарри Поттера? — прошелестела Четверг-5.
При упоминании о юном волшебнике ее глаза подернулись мечтательной дымкой. Четверг-1–4 демонстративно обратила взор к небесам и скрестила руки на груди, ожидая, пока мы приступим к работе.
Я вздохнула.
— Это зависит от того, обратишь ты внимание или нет. Теперь к заданию на вторую половину дня: сменить персонал, который разбирается с текущей фортепианной проблемой Книгомирья. А для этого нам надо отправиться в Главное текстораспределительное управление.

Глава 23
Фортепианная проблема

Считалось, что рояль изобрел в начале восемнадцатого века Бартоломео Кристофори, и изначально он назывался Gravicembalo col piano e forte, милосердно сокращенное до «фортепиано». Состоящий из пятисот пятидесяти фунтов железа, дерева, струн и фетра восьмидесятивосьмиклавишный инструмент способен воспроизводить нежнейшие из мелодий, однако в натянутых струнах таится разрушительная мощь семейного автомобиля, несущегося со скоростью двадцать миль в час.

Если беллетриция являлась полицейской службой внутри книг, а Совет жанров состоял из политиков, то Главное текстораспределительное управление представляло собой бюрократию, служащую мостом между этими двумя силами. Вплоть до скандала с Супер-Словом™ ГТУ оставалось безукоризненно честным, но после него Совет жанров — по моему совету — принял ряд жестких, однако единственно возможных мер с целью сделать Главное текстораспределительное управление слишком неэффективным и лишенным воображения, чтобы представлять угрозу. Была назначена комиссия для управления им.
Пока мы шли по одному из главных литшифровальных этажей, я слышала, как Четверг-5 ахает. Пропорции помещения больше соответствовали заводу, производящему Очень Большие Штуки, а каменные стены, сводчатый потолок и мигающие газовые лампы выдавали заимствование обстановки из некоего неопубликованного готического романа. В гулком пространстве залов стояли рядами сотни литшифровальных машин, каждая размером с автобус, из блестящей бронзы, красного дерева и литого чугуна. Представляющие собой запутанное переплетение труб, вентилей и датчиков, они казались чем-то средним между кофейным автоматом, корабельным двигателем и органом. Они были такие большие, что вокруг верхней секции для облегчения обслуживания тянулись мостки, куда можно было попасть по кованой винтовой лесенке в дальнем конце.
— Это Вымыслопередающие литшифровальные машины. Важнейшая деталь нашей технологии. Помнишь трубу, выходящую из смыслонакопителя в «Пиноккио»?
Четверг-5 кивнула.
— Трубопровод тянется через трансжанровое Ничто и заканчивается здесь, откуда его содержимое затем передается в читательское воображение.
Я не имела даже самого расплывчатого представления о том, как оно работает, и подозревала, что объяснения, вероятно, не существует вовсе — равно как и какой-либо потребности в оном. У нас это называется «отвлеченный сюжетный императив» и работает исключительно потому, что от него этого ждут. Таково Книгомирье, полное совершенно невероятных фабульных устройств, предназначенных для смазки повествовательных шестеренок.
Я умолкла, чтобы они обе могли понаблюдать за процессом. Четверг-5 не скрывала восхищения, а Четверг-1–4 подавила притворный зевок. При этом она все-таки озиралась. Трудно было остаться безучастной: ряды машин уходили в подернутую дымкой даль насколько хватал глаз. Техники муравьями сновали вокруг гудящих механизмов, проверяя датчики, смазывая, спуская пар и заполняя отчеты на планшетах. Другие двигались между машинами, толкая тележки, наполненные подлежащими регистрации документами. Воздух был насыщен запахами горячего масла и пара. Над головами у нас цепочки лязгающих валов и хлопающих кожаных ремней передавали машинам энергию, и общий стук и гудение в громадном помещении сливались в гул, подобный шуму водопада.
— Пятьсот машин на каждом этаже, — крикнула я, перекрывая грохот, — причем каждая способна справиться с пятьюдесятью тысячами прочтений одновременно. Люди в синих комбинезонах — литшифровальщики, их еще ласково называют словомартышками. Они обеспечивают бесперебойную работу машин, прочищают диалоговые инжекторы и следят, чтобы на компрессорах не накапливалась ирония. Тот человек в белом лабораторном халате — текстовый коллектор. «Читательское эхо» возвращается рикошетом к машине для передачи следующего слова, и мы пользуемся этим для проверки соответствия повествования исходным пожеланиям автора. Любое отклонение называется «текстовой аномалией» и задерживается в сбросовом затворе эхоуловителей, вон тех больших медных штук наверху.
— Вся эта техника совершенно восхитительна, — сухо заметила Четверг-1–4,— но мне не терпится понять, какое отношение она имеет к фортепиано.
— Никакого, о саркастичная. Это называется об-ра-зо-ва-ние.
— Бессмысленная демонстрация, если хотите знать мое мнение.
— Она не спрашивает твоего мнения, — возразила Четверг-5.
— Именно, — вставила я, — и некоторым людям нравится техника. За мной!
Я открыла стрельчатую дубовую дверь, ведущую из машинного зала в административную часть Главного текстораспределительного управления, лабиринт каменных коридоров, освещенных воткнутыми в стены пылающими факелами. Невыносимо мрачно, зато экономично — часть незаконченного готического романа, по образу которого было организовано все ГТУ. Как только дверь закрылась, шум из главного машинного зала разом стих.
— Я просто пыталась объяснить, как мы узнаем о сюжетных изменениях. По большей части аномалии оказываются всего лишь ошибками чтения, или ленивый читатель пропустил кусок, но проверять приходится все, на всякий случай.
— Я могла сходить на эту экскурсию по ГТУ за двадцать шиллингов и в более приятной компании, — сказала Четверг-1–4, пристально глядя на Четверг-5.
— А мне интересно, мэм.
— Зануда.
— Шлюха.
— Как ты меня назвала?
— Эй! — гаркнула я. — Прекратить!
— Она первая начала, — сказала Четверг-1–4.
— Меня не волнует, кто начал. Будете продолжать в том же духе — уволю обеих.
Они умолкли, и мы двинулись по гулким коридорам мимо бесконечных дубовых дверей, ведущих в отделы, имевшие отношение к какой-нибудь текстуальной деятельности вроде значения слов, лицензирования идей или контроля за граммазитами.
— Сложность с фортепиано, — начала я, — заключается в том, что их не хватает. Множество народу в Книгомирье играет на них, они часто появляются в сюжете и нередко используются в качестве фабульных устройств. Однако по непостижимой причине, которую никто не может как следует объяснить, на все Книгомирье их всего пятнадцать штук.
— Пятнадцать? — переспросила Четверг-1–4, недовольно тащившаяся позади. — Тогда как они справляются?
— С большим трудом. Смотрите.
Я открыла одну из выходящих в коридор дверей. Комната за ней сильно напоминала кабинет психоаналитика с множеством книжных полок и дипломами на стене. Там имелись письменный стол, два стула и кушетка. На стульях сидели двое: один из них, судя по бороде и трубке, явно был психоаналитиком, а второй, отчаянно нервничавший, — пациентом.
— Итак, господи пациент, — начал психоаналитик, — что я могу для вас сделать?
— Ну, доктор, — печально пробормотал пациент, — я продолжаю думать, что я собака.
— Понимаю. И давно это у вас?
— С тех пор, как я был щенком.
— Извините, — вклинилась я, — мы ищем Фортепианный отдел.
— Это Бородатые анекдоты, — извиняющимся тоном пояснил психоаналитик. — Фортепиано дальше по коридору, первая дверь слева.
— Простите, — смущенно буркнула я и тихо прикрыла дверь. — Вечно у меня так. Давно пора повесить на дверях таблички.
Мы прошли дальше по коридору, нашли нужную дверь, открыли ее и увидели каморку площадью пятнадцать квадратных футов. На стенах грубая штукатурка, каменный сводчатый потолок поддерживался в центре прочной колонной. Справа от нас в стене имелся проем размером с гараж на одну машину, выкрашенный ослепительно-белым и освещенный изнутри несколькими сотнями лампочек. У нас на глазах с еле слышным жужжанием и легкой вспышкой в проеме внезапно материализовался кабинетный рояль. Почти мгновенно подошел работник в коричневом комбинезоне и плоской кепке и выкатил его наружу на хорошо смазанных роликах. Лицом к слепяще белому проему располагался пульт управления, с виду напоминавший микшерский пульт звукооператора, а за ним сидели двое моложавых мужчин в льняных костюмах. У обоих на головах красовались наушники, и оба имели загнанный вид людей, работающих с огромным напряжением.
— Рояль «Роузвуд» вернулся из «Сыновей и любовников», — прошептал тот, что стоял. — Приготовиться к отправке концертного «Гёцмана» в «Виллетт».
— Есть! — крикнул второй, перестраивая ручки и тумблеры на пульте.
Рабочий закатил рояль в пустой проем, отступил на шаг, сказал «Готово», и инструмент, опять с легким жужжанием, исчез.
Как только мы вошли, они уставились на нас, и я кивнула в знак приветствия. Они кивнули в ответ и вернулись к работе.
— Обратите внимание, — сказала я двум Четверг и указала на большую индикаторную панель на стене за спиной у мужчин.
Пятнадцать инструментов были перечислены в левой части панели, а колонки огоньков и световых окошек по правую руку отражали происходящее с каждым из них. Верхним в списке числился так называемый большой рояль, в данный момент пребывающий в «Холодном доме». Через несколько минут он должен был освободиться и отправиться в «Мельницу на Флоссе», где ему надлежало пробыть несколько сцен и переместиться в «Сердце тьмы». Узор огоньков на панели непрерывно менялся согласно действиям двух операторов, мастерски перемещавших фортепиано взад-вперед по литературе. Под индикаторами помещалось еще несколько столов, кулер с водой, кухонька и кофейный аппарат. По углам торчали разрозненные растения в горшках, но, кроме нескольких ржавых каталожных шкафов, вещей в комнате было немного.
— Обычно пятнадцати инструментов хватает, — объяснила я, — и когда все они в работе, Фортепианный отдел просто весело трусит по накатанной дорожке. Парочка изменений там и сям, когда инструмент требуется в новой книге, но в целом все работает — восемьдесят шесть процентов фортепиано появляются в литературе девятнадцатого и начала двадцатого веков.
Я указала на индикаторную панель.
— Но если вы заметили, у восьми инструментов статус «недоступно» — это означает, что их сняли с линии на техобслуживание. — Я помахала отчетом, переданным мне Брэдшоу. — Административная путаница: обычно в ремонте находится только одно фортепиано единовременно, но какой-то кретин отправил в починку разом половину, чтобы сэкономить деньги.
Четверг снова посмотрели на двух операторов, и у нас на глазах рояль красного дерева с бронзовыми вставками переехал из «Сыновей и любовников» в «Мэр Кастербриджа», а затем в «Поворот винта».
— Вот так. Теперь Чарльзу и Роджеру приходится растягивать семь фортепиано на всю английскую литературу. Погодите, кажется, сейчас будет перерыв.
Они действительно вроде бы собрались передохнуть немного. Оба оператора расслабились, прекратили работу, сняли наушники и потянулись.
— Привет, Четверг, — тихонько шепнул младший из них. — Подключила к делу родственников?
Я рассмеялась.
— Ни в коем разе. Курсанты беллетриции Четверг-пять и Четверг-один-четыре, познакомьтесь с Чарльзом и Роджером из Фортепианного отдела.
— Привет! — гаркнул Роджер, похоже неспособный общаться иначе как криком. — Подойдите гляньте.
Четверг подошли к Роджеру за пульт: Четверг-5 из искреннего интереса к процессу, а Четверг-1–4 потому, что Роджер был чертовски привлекателен.
— А сколько точно фортепиано присутствует в литературе? — спросила Четверг-5.
— Тысячи, но в разной степени. Львиная доля произведений девятнадцатого века, в частности Бронте, Харди и Диккенс, просто завалены фортепиано, но на них редко играют. С этими проще всего. Наши инструменты с первого по седьмой нерабочие и годятся только для описаний. Они автоматически циркулируют по Книгомирью, появляясь в тексте на мгновение, чтобы в следующий момент исчезнуть и появиться в другом месте. — Он повернулся к индикаторной панели. — Если вы взглянете сюда, то увидите, что наш старый добрый номер шесть, пианино «Бродвуд», в данный момент пребывает на триста тридцать девятой странице «Затерянного мира», где занимает место рядом с торшером на вилле Потсов в Стритеме. Через несколько секунд оно автоматически перепрыгнет в подвал на девяносто первой странице «Говардз-Энд», где встанет под картиной Мод Гудман. Спустя еще мгновение оно перепрыгнет на сто шестьдесят первую страницу «Гекльберри Финна» в гостиную Грэнджерфордов.
— Но, — шепотом добавил Чарльз, — Элиот, Остин и Теккерей не просто по колено в фортепиано — они там работают, во многих случаях служа краеугольным камнем эпизода. И вот с этими надо быть особенно внимательными в плане спроса и предложения. Пианино Эмилии Седли в «Ярмарке тщеславия» продается с аукциона, где его перекупает Доббин, чтобы преподнести ей в дар, а пение и аккомпанемент играют большую роль в создании общей атмосферы у Остин.
Четверг-5 воодушевленно кивала, а Четверг-1–4 впервые за день выказала слабый интерес и задала вопрос:
— Разве нельзя изготовить еще несколько инструментов?
— Это мера экономии, пронизывающая все Книгомирье, — ответил Чарльз. — Нам еще повезло, фортепиано просто навалом по сравнению с количеством настоящих пыльно-серых морщинистых слонов.
— А этих сколько?
— Один. Если кому-нибудь требуется стадо, то Отделу слоноснабжения приходится обходиться картонными силуэтами и множеством закадрового топота.
Пока Четверг переваривали услышанное, Чарльз и Роджер натянули куртки и приготовились отдохнуть несколько часов, пока я их подменю. Я занималась этим и раньше, так что сложностей не предвиделось.
— Практически все автоматизировано, — пояснил Чарльз, направляясь к двери, — но придется выполнить и кое-какие ручные перемещения фортепиано. Список на пульте. Мы вернемся через пару часов, чтобы позаботиться об этом дурацком сюжетном повороте «письмо в пианино» и как-то увязать запрос на годное к употреблению фортепиано для «Троих в лодке» с уничтожением бюловского рояля в «Упадке и разрушении».
— Лучше уж вы, чем я. Удачно отдохнуть.
Они заверили меня, что постараются, и отчалили вместе с человеком в комбинезоне, которого, как выяснилось, звали Кен.
— Хорошо. — Я уселась и закинула ноги на пульт. — Давай кофе, Четверг.
Ни одна из них не шелохнулась.
— Она отдала тебе приказ, — сказала Четверг-1–4,— а я люблю крепкий и без молока.
Четверг-5 возмущенно фыркнула, но тем не менее пошла ставить чайник. Четверг-1–4 сняла плащ, повесила на крючок и села на один из стульев.
— Итак… мы просто сидим тут и наблюдаем, как фортепиано перемещаются по Книгомирью?
В тоне ее сквозило ехидство. Впрочем, она всегда так разговаривала, поэтому здесь не было ничего необычного.
— Именно этим мы и занимаемся. Беллетрицейская работа в основном такова. Нудная, но нужная. Без непрерывного снабжения фортепиано большая часть неотъемлемой атмосферы будет утрачена. Можешь представить себе «Женщину в белом» без играющей Лауры?
Четверг-1–4 непонимающе посмотрела на меня.
— Ты не знаешь, о чем идет речь?
— Классика для меня слишком медленная, — ответила она, бездумно вытащив один из стволов из кобуры и сняв обойму, чтобы поразглядывать блестящие патроны. — Действия маловато. Мне больше по душе Дэвид Уэбб.
— Ты читала Роберта Ладлема? — удивилась я.
Большинство книжного народа не читает. Это слишком напоминало бы анекдот про отпуск фрезеровщика.
— Не-а. Мне просто Дэвид нравится. Особенно в роли Джейсона Борна. Знает, как доставить даме удовольствие, и может отстрелить башку с расстояния в тысячу ярдов.
— В литературе остался хоть кто-нибудь, с кем ты еще не спала?
— А я люблю «Женщину в белом», — вставила Четверг-5, вернувшаяся с подносом кофе. Я заметила, однако, что для себя она принесла стакан воды. — Весь этот Моцарт, чтобы выразить ее любовь к Хартрайту, — просто мечта!
Я взяла свою чашку, и мы принялись наблюдать за помаргиванием огоньков на пульте в процессе перемещения нерабочего «Безендорфера» из «Нашего общего друга» в «Доводы рассудка», откуда он, шустро проскакав по двенадцати сценам, в которых о нем упоминалось, ушел в «Жены и дочери».
— По-моему, роль атмосферы в романах переоценивают. — Четверг-1–4 отпила глоток кофе и покровительственно добавила: — Хороший кофе, Четверг. Отменно сварено.
— Бальзам на душу, — отозвалась Четверг-5 с сарказмом, которого Четверг-1–4 не заметила.
— Печенья никакого нет? — спросила я.
— Да, — эхом подхватила Четверг-1–4,— нету?
Четверг-5 раздраженно фыркнула, встала, нашла несколько апельсиновых печенюшек и плюхнула их на пульт передо мной, сердито зыркнув при этом на Четверг-1–4.
— Не стоит недооценивать атмосферу, — медленно произнесла я, кладя в рот печенинку. — В любом романе имеются четыре противодействующие силы: атмосфера, сюжет, характер и темп. В книге может вообще отсутствовать сюжет и темп, но она состоится за счет характера и доли атмосферы — как «Старик и море». Большинство триллеров — это сюжет и темп, и ничего больше, как в «Куда залетают орлы». Но это не важно, у каждого читателя свое…
Я умолкла, потому что на пульте перед нами замигал огонек.
— Хм, — я наклонилась ближе, — в «Дублинцах» перерасход, а в «Улиссе» меньше чем через минуту потребуется пианино для реплики мистера Дедала в отеле «Ормонд».
— А в Норленд-парке разве нет лишнего пианино? — спросила Четверг-5.
— Нет, Марианна взяла его с собой в Девон, и оно в данный момент на капремонте, вместе с другими.
Я изучила ручки и переключатели на пульте в поисках лишнего пианино для переадресации. Вскоре я обнаружила искомое в «Питере Пэне». Оно упоминалось только в одной строчке диалога, поэтому я перенаправила его в «Улисса» как можно быстрее. Честно говоря, слишком быстро и потому неуклюже.
— Черт, — ругнулась я вполголоса.
— Что такое?
— Ничего, — откликнулась я, совершенно точно зная, что никто ничего не заметит.
Я засунула инструмент не в ту часть отеля «Ормонд». Однако времени на переживания по этому поводу у меня не оставалось, потому что мигал уже новый сигнал. Этот предупреждал нас о приближении первого ручного перемещения, оставленного на нас Роджером и Чарльзом. Я взяла написанную от руки шпаргалку и прочла.
— У нас из «Виллетта» возвращается рояль «Гёцман», и отправить его надо вместе с фортепианным табуретом 87Б в «Фокус с зеркалами» Агаты Кристи. Кто-нибудь видит фортепианный табурет?
Ни одна из Четверг не шелохнулась. Наконец Четверг-5 похлопала Четверг-1–4 по плечу и сказала:
— Твоя очередь. Я кофе делала.
— В таком случае, — возразила Четверг-1–4 с безупречно извращенной логикой, — печенье должно было стать моей очередью?
— Полагаю, да.
— Поскольку ты столь любезно выполнила эту задачу от моего имени, то теперь твоя очередь что-нибудь сделать, поэтому отыщи этот долбаный фортепианный табурет и прекрати доставать меня своим нытьем!
Я положила ладонь на плечо Четверг-1–4 и сказала:
— Четверг, найди табурет.
Она скроила надменную рожу, достойную одобрения Пятницы, но встала, оглядела комнату и вскоре обнаружила искомое возле кучи непереплетенных нот, нескольких пюпитров и пыльного фагота.
— Вот, — скучающим тоном изрекла она, поднимая сиденье и заглядывая внутрь.
Ровно в этот момент послышалось жужжание, и в ярко освещенной нише возник концертный «Гёцман».
— Как раз вовремя.
Я покрутила несколько ручек, чтобы отправить его дальше по маршруту, велела Четверг-1–4 поставить табурет рядом с ним, что она и выполнила, а затем с жужжанием послала инструмент в Большой зал Стоунигейтс-хауса в «Фокусе с зеркалами» Агаты Кристи.
— Хорошо, — пробормотала я, вычеркивая первый пункт из списка. — В ближайшие полчаса нам делать нечего.
Но мои неприятности и не думали заканчиваться, потому что Четверг-5 уселась на стул, недавно освобожденный Четверг-1–4.
— Ты сидишь на моем месте.
— Это не твое место.
— Я первая сюда села, поэтому оно мое.
— Ты не можешь забить место, и, кроме того, оно тебе не принадлежит.
— Слушай, — прорычала Четверг-1–4,— ты любишь вязать крючком?
— Да…
— Тогда ты, наверное, представляешь, как трудно это делать со сломанными пальцами.
У Четверг-5 на мгновение дрогнула губа.
— Я… я… уверена, мы можем обсудить это как разумные взрослые люди, прежде чем перейти к чему-либо столь жестокому, как насилие.
— Вероятно, могли бы, — возразила Четверг-1–4,— но гораздо проще, если я расскажу тебе, как это будет. А теперь убери свою вязано-крашеную задницу с моего стула.
— Четверг, — сказала я.
— Сама справлюсь, — рявкнула Четверг-5 в редком для нее проявлении досады. — Не надо меня спасать как маленькую каждый раз, когда мисс Бей-Гуляй разинет варежку!
— Я не вмешиваюсь, — пояснила я, — просто хочу узнать, где Четверг-один-четыре взяла этот пистолет.
— Этот? — Она подняла маленький черный автоматический пистолет, который я заметила у нее в руке. — Правда классный? Браунинг двадцать шестого калибра, стандартный однозарядный, с ползунковым предохранителем.
— Где ты его взяла?
— Нашла, — настороженно заявила она, — поэтому оставлю себе.
У меня не было на это времени.
— Говори, где взяла, или станешь его следующей жертвой.
Она помолчала, потом сказала:
— Он лежал… в том фортепианном табурете.
— Идиотка! — взвыла я, вскакивая и протягивая руку за пистолетом, который она мне покорно отдала. — Это же ключевое фабульное устройство в «Фокусе с зеркалами»! Почему ты не можешь оставить вещи в покое?
— Я думала…
— В том-то и дело, что не думала! Оставайся здесь, пока мы с этим разберемся, и ничего не трогай. Повторяю: не трогай ничего. Понимаешь?
— Да, да, разумеется, понимаю. Что я, по-твоему, ребенок, что ли?
Времени на споры у меня не оставалось, поэтому, велев Четверг-5 не отставать, я выпрыгнула из Фортепианного отдела в Великую библиотеку, откуда мы направились в «Фокус с зеркалами» Агаты Кристи.

В Стоунигейтс мы оказались в коротком отрезке слабо освещенного коридора, соединявшего квадратный вестибюль с Большим залом. Мы вжались в тени, и я заглянула в зал. Это была большая комната, источавшая свойственную викторианской готике мрачность: темное дерево и минимальное освещение. С полдюжины человек болтали о чем-то, но что более важно, прямо перед нами стоял тот самый гёцмановский рояль, отправленный туда нами меньше двух минут назад. А возле него — фортепианный табурет, в который надо было вернуть оружие. Я уже собиралась попытать счастья и прокрасться туда, но не сделала и двух шагов, как к роялю подошел молодой человек, сел на табурет и заиграл. Я отступила в тень и почувствовала, как нервно стиснула мне руку Четверг-5, когда огни мигнули и погасли, оставив дом в полумраке. Мы отступили глубже в тень, когда из двери вышел крупный мужчина с мрачным лицом и исчез в сумраке, бормоча что-то насчет фитилей. Спустя несколько минут пожилая женщина просеменила в столовую и обратно что-то забрать, и почти тут же резко распахнулась входная дверь и в зал с излишним пафосом стремительно вошел молодой человек. Последовал спор, звук открываемой и закрываемой массивной двери, еще приглушенные крики и в итоге два выстрела. Находившиеся в помещении персонажи, таким образом, отвлеклись, и я мягко прокралась к сидевшему за инструментом человеку и легонько похлопала его по плечу. Он поднял на меня удивленный взгляд, и я показала ему свой беллетрицейский жетон. Подняв брови, я приложила палец к губам и жестом велела ему присоединиться к компании на другом конце комнаты. Он сделал, как я просила, и как только он повернулся спиной, я сунула маленький пистолет в табурет между генделевским «Ларго» и прелюдиями Шопена.
Я быстро и бесшумно отступила обратно туда, где ждала меня Четверг-5, и через несколько минут мы вернулись в штаб-квартиру Фортепианного отдела.

Когда мы снова вошли, помещение отдела пребывало в хаосе. Предупредительные огни мигали, клаксоны надрывались, а пульт управления представлял собой сплошное поле мигающих индикаторов. Я с облегчением — если такое слово уместно в подобном кавардаке — увидела, что Роджер и Чарльз вернулись и пытаются навести какое-то подобие порядка в фортепианно-распределительной сети.
— Мне надо забрать «Тюрмер» из «Агнес Грей»! — орал Роджер. — Я подменю его на нерабочий «Штрайхер»…
— Что за чертовщина здесь происходит, Четверг?
Это был командор Брэдшоу, и явно не в лучшем расположении духа.
— Не знаю. Когда я уходила, все было в порядке.
— Уходила?! — переспросил он, не веря своим ушам. — Ты оставила Фортепианный отдел без присмотра?
— Я отлучалась…
И тут я осеклась. Я отвечала за любое действие или бездействие курсанта, вне зависимости от того, где и когда они происходили. Я совершила ошибку. Мне следовало позвонить Брэдшоу, чтобы он меня прикрыл или послал кого-нибудь в «Зеркала». Я набрала побольше воздуха.
— Это непростительно, сэр. Я напортачила. Мне очень жаль.
— Жаль?! И все? Тебе жаль? У меня на руках мертвый Холмс, один из любимейших По Ту Сторону циклов вот-вот схлопнется, и мне не хватало только твоей придурочной стажерки, внезапно возомнившей себя богом всех фортепиано.
— Что она натворила?
— Если бы ты следила за ней как следует, ты бы знала!
— Ладно, ладно, — проворчала я, всерьез начиная раздражаться, — это мое дело и мне с ним разбираться, но мне бы хотелось знать, что она наворотила, прежде чем я навсегда сотру глумливую ухмылку с ее лица.
— Она решила, — медленно произнес он, сдерживаясь из последних сил, — в твое отсутствие перестроить доставку фортепиано по-своему. Из Мелвилла, Скотта и Дефо все до единого упоминания о фортепиано были удалены.
— Что?!
Я оглядела помещение и наконец увидела Четверг-1–4 на другом его конце — она стояла, сложив руки на груди с таким видом, будто ей плевать на весь остальной мир.
— Что слышала. И у нас нет ни времени, ни инструментов, чтобы их заменить. Но это еще не самое страшное.
— Все даже хуже?
— Вот именно! По причине, известной только ей самой, она плюхнула пианино «Бродвуд» прямо посередь гостиной миссис Бейтс в остиновской «Эмме».
— Заметили?
— Пианино, как правило, не относятся к тому типу вещей, которые легко упустить из виду. Как только оно прибыло, пошли толки, откуда оно могло взяться. Миссис Бейтс соглашается с миссис Коль, что оно от полковника Кэмпбелла, но Эмма думает, что от миссис Диксон. Миссис Уэстон более склонна полагать, что оно от мистера Найтли, но мистер Найтли уверен, что от Фрэнка Черчилля. Совершеннейшая путаница, согласись.
— Мы можем его оттуда забрать?
— Оно уже встроилось. Я собираюсь заставить Черчилля взять вину на себя, тогда пианино не причинит особого вреда. Но это твой промах, Четверг, и мне ничего не остается, кроме как отстранить тебя от беллетрицейских обязанностей до служебного расследования.
— Давайте сохранять чувство перспективы по этому поводу, Брэдшоу. Я знаю, что я за это в ответе, но я не виновата. Кроме того, вы же велели мне сделать это, а я сказала, что не смогу.
— Стало быть, это моя вина?
— Отчасти.
Брэдшоу хмыкнул и яростно взъерошил усы.
— Я приму это к сведению… но ты все равно отстранена.
Я ткнула большим пальцем в сторону Четверг-1–4.
— А как насчет нее?
— Она твой стажер, Четверг. Тебе с ней и разбираться.
Он тяжко вздохнул, покачал головой, смягчился на мгновение, попросив беречь себя, и отчалил. Я велела Четверг-5 ждать меня наверху, в Совете жанров, и поманила Четверг-1–4 в коридор.
— Ну и чем, черт подери, ты тут занималась?
— Ой, да ладно, — отмахнулась она, — не будь такой упертой. Непохоже, чтобы это причинило сколь-нибудь продолжительный вред. Ну уронила я пианино в «Эмму» — ни на кого же не попала.
С мгновение я таращилась на нее. Даже с учетом безграничной гордыни Четверг-1–4 это все равно звучало бредом.
— Ты ж не дура. Ты знала, что за такое вылетишь раз и навсегда, так зачем было это делать?
Она уставилась на меня с холодной ненавистью в глазах.
— Ты все равно собиралась меня гнать. У меня не было даже призрачного шанса пройти.
— Шанс был мизерный, — признала я, — но он был.
— Не согласна. Ты ненавидишь меня. Всегда ненавидела, с момента первого издания. Мы могли бы подружиться, но ты меня ни разу даже не навестила. Ни разу за все четыре книги. Ни открытки, ни сноски — ничего. Я тебе ближе, чем семья, Четверг, а ты обращалась со мной как с дерьмом.
И тогда до меня дошло.
— Так ты засунула пианино в «Эмму», просто чтобы насолить мне?
— После всего, что ты мне сделала, ты заслуживаешь самого худшего. Ты была настроена против меня с момента моего появления в беллетриции. Все были.
Я с горечью покачала головой. Ее пожирала ненависть. Но вместо того чтобы попытаться ее обуздать, она проецировала ее на окружающих. Я вздохнула.
— Ты сделала это из мести за почувствованное когда-то пренебрежение?
— Это была не месть, — тихо ответила Четверг-1–4.— Ты узнаешь месть, когда увидишь ее.
— Давай сюда свой жетон.
Она выудила его из кармана и швырнула на пол, вместо того чтобы передать из рук в руки.
— Я ухожу, — бросила она. — Теперь я не пойду в беллетрицию, даже если ты станешь меня умолять.
Мне стоило большого труда не рассмеяться над ее абсурдной логикой. Она не умела по-другому. Так ее написали.
— Ступай, — сказала я ровным тоном, — иди домой.
Казалось, она удивлена тем, что я больше не сержусь.
— Разве ты не собираешься наорать на меня, или треснуть меня, или убить меня? Взгляни правде в глаза: так проблему не решить.
— Довольствуйся этим. Ты и впрямь меня совсем не понимаешь.
Мгновение она сверлила меня гневным взглядом, а затем исчезла.
Несколько минут я простояла в коридоре, прикидывая, могла ли я сделать что-нибудь еще. Кроме того, чтобы не доверять ей ни на йоту, — ничего. Я пожала плечами, безуспешно попыталась заставить «Трансжанровые перевозки» хотя бы отозваться на комментофон, а затем, проверив время, дабы не опоздать на заседание политуправления, медленно направилась к лифтам.

Глава 24
Политуправление

Совет жанров представляет собой административное образование, регулирующее все аспекты жизни Книгомирья, от принятия политических решений в главной дискуссионной палате до повседневного течения обычных книгомирных дел, поставки фабульных устройств и даже контроля за словоснабжением из Текстового моря. Он проверяет Книжную инспекцию, которая решает, какие книги издавать, а какие сносить, и курирует Главное текстораспределительное управление и беллетрицию, но только в отношении политики. По большей части Совет беспристрастен, но наблюдатель ему необходим, и тут в уравнение вступаю я.

Я не направилась напрямик ни в беллетрицию, ни в Совет жанров, а вместо этого устроила себе тихую прогулку в уэйнрайтовский «Иллюстрированный путеводитель по Озерному краю». Я часто забредала туда в задумчивом настроении, и хотя нарисованные скалы, по которым я карабкалась, уступали настоящим в красоте и яркости, от них исходили покой и дружелюбие, напитанные любовью к водопадам, мало с чем сравнимой и мало чем превзойденной. Я сидела на теплой карандашной траве стогов, бросала камушек в озеро и смотрела, как расходятся от него нарисованные круги. Вернулась я спустя час, весьма посвежевшая.
Четверг-5 по-прежнему ожидала меня в рекреационной зоне возле видового окна, выходившего на соседние башни. При моем приближении она встала и сказала:
— Извините.
— За что? Ты же не виновата.
— Но уж вы-то точно не виноваты.
— В том-то и дело, что виновата. Она курсант. Она ни за что не отвечает. Ее недостатки — мои.
Я замерла, обдумывая только что произнесенное. Она была порывиста, страстна и способна на почти неконтролируемую ярость. Ее недостатки действительно были моими.
Я глубоко вздохнула и посмотрела на часы.
— Представление начинается. Пора на заседание политуправления.
— Ой! — воскликнула Четверг-5 и принялась шарить у себя в сумке, пока не извлекла маленькую желтую книжечку и ручку.
— Надеюсь, это не то, о чем я подумала, — заметила я.
— А что это, по-вашему?
— Книжка для автографов.
Четверг-5 ничего не сказала, но закусила губу.
— Если ты хотя бы подумаешь попросить автограф у Гарри Поттера, твой день закончится прямо сейчас.
Она вздохнула и бросила книжицу обратно в сумку.

Заседание политуправления проходило в главной дискуссионной палате. Самое большое кресло на помосте принадлежало Жлобсворту, места по бокам от него предназначались для его ближайших помощников и советников. Мы явились за двадцать минут до начала и оказались первыми. Я села на свое обычное место слева от расположения жанров, а Четверг-5 устроилась позади меня. Читометр по-прежнему упорно падал, и я рассеянно озирала комнату, пытаясь собраться с мыслями. На боковых стенах висели портреты различных знаменитостей, так или иначе отличившихся за время правления Совета жанров. Мое собственное изображение маячило вторым с конца, втиснутое между Мишкой Паддингтоном и Генри Путером.
— Так что на повестке дня? — спросила Четверг-5.
Я пожала плечами, изрядно утомленная всем происходящим. Я просто хотела домой — куда-нибудь подальше от литературы и тех частей себя, до которых мне не было особого дела.
— Кто знает? — беспечно отозвалась я. — Падение рейтингов чтения, полагаю. По большому счету говорить больше не о чем.
В это мгновение главные двери распахнулись и вошел Жлобсворт, сопровождаемый обычной свитой прихлебателей. Меня он увидел сразу же и изменил маршрут, дабы тот пролег мимо моего стола.
— Добрый день, Нонетот, — произнес он. — Слышал, вас недавно отстранили?
— Это профессиональный риск, когда работаешь на переднем крае, — ядовито откликнулась я.
Жлобсворт всегда был чиновником. Если он и понял, что я его подкалываю, то виду не показал. Я добавила:
— Вы хорошо себя чувствуете, сэр?
— Не жалуюсь. Это которая? — спросил он, указывая на Четверг-5 практически так же, как показывают кому-нибудь, где туалет.
— Четверг-пять, сэр.
— Вы делаете ошибку, увольняя другую. Я бы попросил о втором или третьем мнении насчет нее, если бы осталось кого спрашивать. Как бы то ни было, решение принадлежало вам, и я ему подчиняюсь. Дело закрыто.
— Я недавно побывала в ремонтных мастерских, и Изамбард поведал мне, что Совет настаивает на модернизации всех передаточных трубопроводов.
— Правда? — рассеянно отозвался Жлобсворт. — Мне бы очень хотелось, чтобы Изамбард занимался своими делами.
Он подошел к помосту, уселся в центральное кресло и начал перебирать бумаги. Зал затих, если не считать тиканья Читометра, возглашавшего очередное падение потустороннего уровня чтения.
Следующим явился полковник Барксдейл, глава Объединенных сил Совета жанров. Он уселся четырьмя столами дальше, даже не взглянув на меня. Мы и раньше не часто встречались, и мне он не нравился страстью к разжиганию войны. Следом прибыл Бакстер, главный советник сенатора, бросивший в мою сторону неприязненный взгляд. На самом деле меня недолюбливали все девять членов директивной комиссии, за вычетом конного сенатора, Черного Красавчика. И неудивительно: я была не просто единственным потусторонником в комиссии, но и ПБЗС и, следовательно, владела оружием, которого боятся все комиссии, — вето. Я старалась исполнять свои обязанности как можно лучше, несмотря на порождаемую этим враждебность.
Четверг-5 выжидательно ерзала каждый раз, когда открывалась дверь, но, кроме обычных десяти членов комиссии и их сотрудников, никто не появлялся.
— Добрый день всем, — произнес Жлобсворт, вставая и обращаясь ко всем нам.
В дискуссионной палате народу было немного, но это так всегда — заседания политуправления проходят за закрытыми дверями.
— К сожалению, должен известить вас, что мистер Гарри Поттер не может присутствовать по причине ограничений, налагаемых авторскими правами, поэтому нам придется отложить вопрос о поставке персонажей для видеоигр на другой раз.
Со стороны сенаторов послышалось ворчание, и я заметила, как один или два убирают в сумки книжечки для автографов.
— Извинения за отсутствие, — продолжал Жлобсворт. — Джейкоб Марли слишком жив, чтобы присутствовать, фрекен Снорк у парикмахера, а сенатор Зиго в очередной раз недоступен. Итак, начнем. Пункт первый: проблема граммазитов. Мистер Бамфорд?

Сенатор Бамфорд был маленький человечек с пушистыми светлыми волосами и такими маленькими глазами, что их почти и не было вовсе. Из-под сенаторской мантии у него торчал синий рабочий комбинезон. Так называемой проблемой граммазитов он занимался уже почти четыре десятка лет, и, похоже, безрезультатно. Хищничество этих мелких паразитов в книгах, которыми они питались, было разрушительно и постоянно высасывало наши ресурсы. Несмотря на истребление в прошлом, число их по сравнению с прежними временами не уменьшилось. Часто предлагалось массовое уничтожение, но натуралисты яростно протестовали всем жанром. Может, они и паразиты, но в юном возрасте такие милые, пушистые и большеглазые — определенно эволюционный шедевр для обеспечения выживания.
— Проблема настолько хорошо известна, что я не стану обрисовывать ее снова. Достаточно сказать, что число граммазитов резко выросло за последние годы, и, дабы не расстраивать натуралистов, я предлагаю принять программу текстуализации, согласно которой представители примерно семисот видов будут сохранены в длинных периодах ужасных академических томов. Таким образом мы сохраним вид — и даже, если понадобится, вернем их из небытия — и все-таки уничтожим популяцию.
Бамфорд сел, и Жлобсворт попросил поднять руки. Единогласно. Граммазиты были чумой, и с ними следовало разобраться.
— Пункт второй, — сказал Жлобсворт. — Падающие цифры рейтингов чтения. Бакстер?
Бакстер поднялся и обратился к присутствующим, хотя, если честно, прочие делегаты — за возможным исключением Красавчика — обычно во всем соглашались с Жлобсвортом. Обращаться Бакстеру на самом деле следовало ко мне. Как держатель единственного вето, я была тем, кого ему следовало склонить на свою сторону.
— Уже ряд лет падение рейтингов чтения является предметом нашей постоянной озабоченности и увеличило расходы в Кладезе Погибших Сюжетов на создание захватывающих новых книг, неспособных завладеть вниманием читающей публики. Мы, члены комиссии по повышению читательской активности, сформулировали несколько радикальных идей с целью возродить интерес к роману.
Он перевернул страницу и откашлялся, прежде чем продолжить.
— По результатам проведенного в реальном мире сбора фактического материала мы решили, что ключевым словом для нового поколения является «интерактивность». Для множества читателей книга — слишком односторонняя система подачи информации, а новая форма романа, позволяющая читателям выбирать, куда дальше пойдет действие, является шагом вперед.
— Но разве не в этом суть книг? — вопросил Черный Красавчик, сердито топнув копытом по столу и перевернув чернильницу. — Удовольствие заключается в разворачивании сюжетов. Даже если мы знаем, что должно произойти, то, как оно происходит, все равно занимательно.
— Я не мог бы согласиться с вами больше, — ответил Бакстер, — но наш основной читатель стареет, а мировая молодежь растет без привычки читать книги.
— Так что вы предлагаете? — спросил Жлобсворт.
— Создать новую форму книги — интерактивную книгу, которая начинается с пустых страниц, за исключением примерно десяти основных персонажей. Затем, по мере написания, глава за главой читатели голосуют, кого они хотят оставить, а кого — исключить. Как только мы это узнаем, мы пишем новый кусок, а в конце новой главы снова опрашиваем читателей. Я назвал это «книжное реалити-шоу» — жизнь, как она есть на самом деле, со всеми человеческими взаимодействиями, делающими ее столь многогранной.
— И со скучными деталями тоже? — поинтересовалась я, припомнив собственный опыт участия в прямом эфире.
— Я не говорю, что все книги должны стать такими, — торопливо добавил Бакстер, — но мы хотим сделать книги крутыми и привлекательными для молодежного рынка. Общество идет вперед, и, если мы не будем идти с ним в ногу, книги — и мы — исчезнем.
Для подкрепления своего аргумента он указал рукой в сторону Читометра, который, словно в подтверждение, упал еще на семнадцать пунктов.
— Почему бы нам просто не писать лучшие книги? — спросила я.
— Потому что это дорого, времязатратно и нет гарантии, что сработает, — ответил сенатор Эймсворт, впервые подавший голос. — Из того, что я видел в реальном мире, интерактивность — беспроигрышный вариант. Бакстер прав. Будущее за реалити-книгами, основанными на демократическом принятии решения совместно создателями и читателями. Дайте людям то, что они хотят, и именно в той форме, в какой они этого хотят.
— Как только шар стронется с холма вниз, его уже не остановить, — заметила я. — Это ложный путь — я чувствую это.
— Ваше упорство несвоевременно, мисс Нонетот. Что плохого в том, чтобы предложить читателю выбор? Предлагаю голосовать. Все, кто за направление фондов и ресурсов на интерактивную реалити-книгу, поднимите руки.
Руки подняли все, кроме меня и сенатора Красавчика. Я — потому что была не согласна с ними, а Красавчик — потому что у него было копыто. Не важно. Он был против.
— Как обычно, — проворчал сенатор, — белая ворона знает лучше. Ваши возражения, мисс Нонетот?
Я набрала побольше воздуху.
— Суть в том, дамы и господа, что мы не в книжном бизнесе. Это не издательская конференция с объемами продаж, целями, рыночными исследованиями и фокус-группами. Книга может быть средством передачи информации, но чем мы тут на самом деле занимаемся, так это повествованием. Человеческие существа любят истории. Человеческим существам нужны истории. Истории — это хорошо. Истории работают. История очищает и улавливает сущность человеческого духа. История во всех ее формах — о жизни, о любви, о знании — отмечает стремление человечества вверх. И история, попомните мои слова, будет с последним человеком при последнем издыхании, и мы будем там, поддерживая того самого последнего человека. Я говорю, мы уповаем на хорошо рассказанные хорошие истории и оставим интерактивность как мимолетную потустороннюю причуду, каковой она и является. Вместо подобострастного обслуживания читательского мнения нам следует его направлять.
Я на миг умолкла и обвела взглядом море неубежденных лиц. Читометр щелкнул, упав еще на двадцать восемь книг.
— Послушайте, падение рейтингов чтения беспокоит меня не меньше, чем любого из вас, но дикие и отчаянные меры не ответ. Надо докопаться до исходной причины и сообразить, почему люди предпочитают смотреть «Самаритянин отдает почку», а не читать хорошую книгу. Если мы не способны создавать лучшие книги, тогда мы должны делать гораздо больше, нежели выдумывать всякие уловки, дабы потрафить самым низменным вкусам.
Повисло молчание. Я говорила серьезно процентов на семьдесят пять, но мне требовалось донести идею до остальных. На этой планете должно быть место и для «Доктора Живаго», и для «Экстремального исправления шпателем», но чаша весов накренилась уже достаточно, и я не хотела, чтобы она опускалась еще ниже. Все они взирали на меня в молчании, Жлобсворт барабанил пальцами по столу.
— Означает ли это, что вы налагаете вето?
— Означает.
Остальные делегаты дружно застонали, и я вдруг подумала, а не слишком ли далеко я зашла. В конце концов, для них, как и для меня, главным было благо Книгомирья, а ничего лучшего мне было не придумать.
— Я бы хотела провести собственное исследование, — сказала я в надежде, что, услышав корпоративный жаргон, они согласятся, — и посмотреть, не удастся ли мне выдать на-гора какую-нибудь подходящую стратегию. Если не получится, последуем вашей интерактивной идее, как бы глупо это ни звучало.
— Очень хорошо, — нараспев произнес Жлобсворт, и все они раздраженно переглянулись. — Я слишком хорошо знаю вас и не рассчитываю, что вы передумаете, так что мы обсудим положение повторно через неделю и двинемся дальше. Следующий пункт?
Полковник Барксдейл поднялся и оглядел нас с тем мрачным видом, с каким всегда преподносил плохие новости. Ничего другого от него никогда и не слышали. Подозреваю, что он сам фабриковал плохие новости ради удовольствия их преподнести. Он был главой Книгомирной обороны последние восемь лет и явно хотел поднять свои ставки, развязав пару-тройку межжанровых войн. Шанс достичь величия, если угодно.
— Полагаю, все вы слышали об озвученной недавно Торопыгой Глушаком угрозе стабильности Книгомирья?
В ответ раздалось утвердительное бормотание.
— Хорошо. Что ж, поскольку безопасность — моя сфера, я хочу, чтобы вы все согласились с планом действий, который является одновременно решительным и окончательным. Если Глушак может применить грязную бомбу, никто из нас не в безопасности. Сторонники жесткой линии в богословии и феминизме готовы мобилизоваться на войну для защиты своих с таким трудом завоеванных идеологий, и, по моему мнению, превентивный удар покажет этим безнравственным ублюдкам, что мы настроены серьезно. У меня наготове три бригады дэнверклонов, ожидающие приказа хлынуть через границу. Это не займет много времени — Бульварный роман как жанр и так на ладан дышит.
— А не слишком ли вы торопитесь с войной? — поинтересовалась я. — Глушак пойдет на все, чтобы придать себе вес. И даже если он действительно разработал грязную бомбу, он ее еще не взорвал. Как он протащит что-либо подобное в Феминизм? У них одна из самых защищенных границ в Книгомирье.
— Из надежного источника нам известно, что бомбу можно замаскировать под двусмысленность в Альковном фарсе и доставить ее через черный ход в Комедии.
— Чистая спекуляция. Как насчет старой доброй дипломатии? Вы могли бы предложить Глушаку излишки подтекста из Кладезя или даже диалог, дабы смягчить худшие крайности жанра, — возможно, на это он отреагировал бы положительно. В конце концов, они всего лишь хотят развиваться.
Полковник Барксдейл нетерпеливо забарабанил пальцами и уже открыл рот, но Жлобсворт его опередил:
— Это повод для беспокойства. Богословы озабочены экспансионистскими настроениями бульварников: говорят, они хотят занять деюморизованную зону. Кроме того, — добавил он, — подтекст и диалог доходят до семисот пятидесяти гиней за килограмм.
— А мы точно знаем, что у них есть грязная бомба? — спросила я. — Вдруг это голый блеф?
Жлобсворт подал знак Барксдейлу, и тот передал мне досье с грифом «ужасно секретно».
— Это не блеф. Нам прислали несколько весьма тревожных докладов касательно прорывов неподобающей непристойности аж из классики — из Чарльза Диккенса, ни больше ни меньше.
— «Николас Никльби», — прочла я на переданном мне листке бумаги. — Цитата: «…он наградил ее пристальным взглядом и осведомился, кончила ли она…»
— Видите? — сказал Барксдейл, в то время как прочие делегаты бормотали что-то про себя и ошеломленно качали головами. — А как насчет вот этого?
Он вручил мне очередной листок, на сей раз из «Тэсс из рода д'Эрбервиллей» Томаса Харди.
— «…Тэсс следует пойти к этому члену…».
— И, — добавил он решительно, — в «Оливере Твисте» у нас появился персонаж по имени Чарли Бейтс.
— Чарли Бейтса всегда так звали, — заметила я. — Помнится, мы еще в школе хихикали над этим именем.
— Несмотря на это, — ответил полковник Барксдейл, не теряя уверенности, — остальных двух более чем достаточно, чтобы воспринять это крайне серьезно. Дэнверклоны готовы. Мне нужно только ваше одобрение…
— Подобные явления называются смысловой флуктуацией.
Это была Четверг-5. Никогда еще на заседании не случалось такого дерзкого нарушения протокола, и я бы вышвырнула ее сама, когда бы не ее правота.
— Извините, — саркастически произнес сенатор Жлобсворт, — должно быть, я пропустил заседание, на котором другая Четверг была выбрана в Совет безопасности. Беллетрицейские курсанты должны тренироваться, поэтому на сей раз мы закроем глаза. Но еще хоть слово…
Четверг-5 не дрогнув добавила:
— Сенатор Глушак сам прислал вам эти примеры?
Сенатор Жлобсворт, не теряя времени, кликнул через плечо одну из множества маячивших поблизости Дэнверс.
— Охрана! Видите ту Четверг с цветком в волосах? Ее надо вернуть в ее…
— Она со мной, — сказала я, глядя в упор на Жлобсворта, который грозно вытаращился на меня в ответ, — и я ручаюсь за нее. По-моему, ее мнение стоит того, чтобы к нему прислушаться.
Жлобсворт и Барксдейл умолкли и переглянулись, прикидывая, нет ли какого-нибудь правила, к которому они могли бы прибегнуть. Такого правила не было. И именно ради таких моментов Большая Шишка и даровала мне право вето — чтобы замедлять ход вещей и заставлять Совет жанров думать, прежде чем действовать.
— Ну? — повторила я. — Торопыга Глушак сам прислал вам эти примеры?
— Ну, не то чтобы… как таковые, — пожал плечами полковник Барксдейл, — но улики неопровержимы и совершенно, абсолютно не вызывают сомнений.
— Я утверждаю, — не унималась Четверг-5,— что это просто слова, чьи значения с годами изменились, и данные книги были написаны в точности теми словами, которые вы нам сейчас процитировали. Смысловая флуктуация.
— Едва ли такое возможно, дорогая, — покровительственно отозвался сенатор Жлобсворт.
— Да ну? — влезла я. — Вы хотите мне сказать, что когда Лидия из «Гордости и предубеждения» думает о Брайтоне, то «…перед ее мысленным взором вставал во всем блеске…» не военный лагерь, а нечто иное?
— Нет, конечно, — ответил сенатор, внезапно почувствовав себя неуютно под нашими с Четверг-5 гневными взглядами.
Среди делегатов пошел шумок, и я продолжила:
— Слова меняются. Кто бы ни послал вам эти примеры, он имел целью скорее конфронтацию, нежели мирный исход кризиса. Я намерена снова использовать свое право вето. Предлагаю попытаться найти дипломатическое решение, пока у нас нет неопровержимых доказательств, что Глушак действительно располагает заявленными возможностями.
— Это не выход, — прорычал Жлобсворт с едва сдерживаемой яростью, поднимаясь с места и собирая свои бумаги. — Вы ступаете на морально зыбкую почву, становясь на сторону Бульварного романа.
— Я окажусь на куда более зыбкой почве, если не встану на их сторону. Я не готова санкционировать войну из-за нескольких случайных слов в отдельных классических произведениях. Покажите мне нарочито грубую и плохо написанную сексуальную сцену в романе «На маяк», и я лично возглавлю битву.
Жлобсворт уставился на меня, а я в ответ сердито уставилась на него.
— Но тогда вред уже будет нанесен. Мы хотим остановить их до того, как они даже начнут. — Он умолк и взял себя в руки. — Два вето в один день. Вы должны быть особенно довольны собой. Надеюсь, у вас найдется столько же остроумных ответов, когда «Второй пол» окажется щедро пересыпан грязными намеками.
И, не говоря больше ни слова, он вылетел с заседания, сопровождаемый по пятам Барксдейлом, Бакстером и всеми остальными, каждый из которых цокал языком и качал головой в тошнотворной демонстрации вдохновенного подхалимажа. Не присоединился к ним только сенатор Красавчик. Он покачал на меня головой в смысле «скорее ты, чем я» и затрусил наружу.
Мы остались в тишине, не считая Читометра, зловеще упавшего еще на тридцать шесть пунктов.

— Пассаж про «смысловую флуктуацию» был по-настоящему хорош, — сказала я Четверг-5, когда мы снова оказались в лифте.
— Ничего особенного, правда.
— Ничего? — эхом откликнулась я. — Не прибедняйся. Возможно, ты только что предотвратила межжанровую войну.
— Время покажет. Я хотела спросить… Вы говорили, что вы ПБЗС. Что это значит?
— Это значит, что я последний бастион здравого смысла в Совете. Поскольку я с Той Стороны, то больше склонна к независимому мышлению, нежели в целом предопределенное Книгомирье. Ничего не происходит без моего знания или комментария.
— Должно быть, за это вас иногда не любят.
— Нет, — ответила я, — за это меня не любят все время.

Мы спустились обратно в контору беллетриции, где я официально вручила свой бедж Брэдшоу, который бесстрастно принял его у меня и вернулся к работе. Я уныло поплелась к своему столу, где меня с нетерпением ждала Четверг-5. Стажировка ее кончилась, и я знала, что она жаждет хоть какой-то определенности.
— Я могу дать три рекомендации, — начала я, опускаясь на стул. — Первое: отправить тебя на дальнейшее обучение. Второе: вернуть тебя на базовый курс. И третье: ты полностью оставляешь службу.
Я взглянула на нее через стол и увидела самое себя. Так я обычно смотрела в зеркало, и ответный взгляд приводил в замешательство. Но следовало проявить твердость и принять решение на основе того, как она справилась с заданиями, и общей пригодности.
— Тебя едва не сожрал граммазит, и ты позволила бы Минотавру убить меня, — начала я, — но, с положительной стороны, ты додумалась до объяснения про смысловую флуктуацию, а это дорогого стоит.
На миг в ней вспыхнула надежда.
— Однако я должна принять во внимание и обдумать все моменты без предубеждения — в твою ли пользу или наоборот. Эпизод с Минотавром — слишком важный промах, чтобы его проигнорировать, и как бы мне ни нравились твои слегка эксцентричные повадки, извини, но я рекомендую тебе не поступать в беллетрицию, ни сейчас, ни в будущем.
Она молчала, и вид у нее был такой, словно она сейчас заплачет, что она и сделала пару секунд спустя. Из нее мог бы получиться приличный агент, но слишком велик был риск, что она даст себя убить. И меня-то в процессе выполнения экзаменационной задачи едва не прикончила кучка эмоциональных наркоманов в «Тень, пастуший пес». Четверг-5 в подобной ситуации не выжила бы, а я не собиралась брать это на свою совесть. Она была не просто версией меня, она была в чем-то ближе мне, чем родные, и я не хотела, чтобы с ней что-то случилось.
— Я понимаю, — выдавила она между всхлипами, промакивая нос кружевным платочком.
Она поблагодарила меня за потраченное время, извинилась еще раз за Минотавра, положила свой жетон мне на стол и исчезла в свою книгу. Я откинулась на спинку стула и вздохнула. Увольнение обеих Четверг далось мне нелегко. Я хотела домой, но на пустой желудок прыжок через границу вымысла и реальности мог оказаться мне не по зубам — энергии не хватило бы. Я взглянула на часы. Стрелка еще только подбиралась к четырем, а в это время агенты беллетриции любили пить чай. А чтобы попить чаю, они, как правило, отправлялись в лучшие чайные Книгомирья — или куда угодно, коли на то пошло.

Глава 25
«Парагон»

В жизни есть три вещи, благодаря которым даже самые худшие проблемы кажутся чуточку легче. Первая из них — чашка чая: крупнолистовой ассам с ноткой лапсанга и налитый до того, как слишком сильно потемнеет, а потом чуть-чуть молока и крошечную толику сахара. Успокаивающий, утешающий и почти несравненный. Второе, естественно, отмокнуть в горячей ванне. Третье — Пуччини. В ванне с чашкой горячего чая и Пуччини… Блаженство.

Лучшая чайная 1920-х годов называлась «Парагон» и располагалась в безопасной и неприметной фоновой ткани «Летней молнии» Вудхауса. Слева и справа от резных деревянных дверей помещались стеклянные витрины, где были выставлены самые роскошные домашние пирожные и печенье. За ними находились правильные чайные комнаты, с кабинками и столами из темного дерева, безупречно сочетавшимися со стеновыми панелями. Сами стены были украшены лепными рельефами с изображением персонажей греческой мифологии, упражняющихся в верховой езде и атлетическом мастерстве. Позади находились две дополнительные частные чайные комнаты, одна — светлого дерева, а вторая — отделанная изящной резьбой самого милого свойства. Излишне говорить, что здесь обитали наиболее многочисленные персонажи произведений Вудхауса. То есть чайная была полна болтливых и самоуверенных тетушек.
За столиком, который мы обычно резервировали для себя на чай с пирожными в три тридцать пополудни, сидели два агента беллетриции. Первый был высок и облачен в угольно-черный сюртук с высоким воротником, наглухо застегнутым доверху. У него было бледное лицо, высокие скулы и маленькая, очень аккуратная эспаньолка. Он сидел, скрестив руки на груди и озирая всех прочих посетителей чайной с надменным высокомерием, повелительно вскинув брови. Это и впрямь был тиран из тиранов, безжалостный вождь, истребивший миллиарды в бесконечном и слабо мотивированном стремлении к безусловному подчинению всех живых существ в известной Галактике. Вторая, разумеется, была шестифутовая ежиха, облаченная во множество нижних юбок, передник и чепец, с плетеной корзинкой предназначенного в стирку белья. Ни до, ни после не складывалось более знаменитого альянса в беллетриции — то были миссис Ухти-Тухти и император Зарк. Ежиха происходила из книг Беатрис Поттер, а император — из низкопробного научно-фантастического сериала.
— Добрый день, Четверг, — нараспев произнес император при виде меня, и на его надменном лице попыталась мелькнуть улыбка.
— Привет, император. Как нынче дела в галактическом доминировании?
— Тяжкая работа, — ответил он со вздохом. — Честно говоря, я из прихоти вторгаюсь в мирные цивилизации, разрушаю их города и вообще устраиваю гору неприятностей, а они потом абсолютно ни с того ни с сего ополчаются на меня.
— Как безрассудно с их стороны, — заметила я, подмигивая миссис Ухти-Тухти.
— Именно, — продолжал Зарк с печальным видом, не замечая иронии. — Не то чтобы я предал мечу их всех — я великодушно решил оставить несколько сотен тысяч в качестве рабов, чтобы построили восьмисотфутовую статую меня, победно шагающего по искалеченным телам погибших.
— Может, потому они тебя и не любят, — пробормотала я.
— Ой? — переспросил он с искренней озабоченностью. — По-твоему, статуя выйдет слишком маленькая?
— Нет, из-за «победно шагающего по искалеченным телам погибших». Люди, как правило, не любят, когда их тычет носом в их несчастье персона, которая оные несчастья и вызвала.
Император Зарк фыркнул.
— В том-то и проблема с подданными, — сказал он наконец. — Никакого чувства юмора.
И, погрузившись в мрачное молчание, извлек из-за пазухи старую школьную тетрадку, лизнул огрызок карандаша и начал писать.
Я села рядом с ним.
— Что это?
— Моя речь. Таргоиды милостиво признали меня Богом-Императором их звездной системы, и, мне кажется, было бы мило с моей стороны сказать несколько слов — вроде как поблагодарить их за доброту, но приправить скромность завуалированными угрозами массового уничтожения, если они переступят черту.
— Как начинается твоя речь?
Зарк прочел из записок:
— «Дорогие никчемные рабы, я сожалею о вашей бесполезности». Ну, как тебе?
— Определенно сразу к главному, — признала я. — Как продвигается дело Холмса?
— Мы пытались проникнуть в рассказы все утро, — сказал Зарк, откладывая на минутку скромную приветственную речь и орудуя ложкой в пироге, поставленном перед ним, — но безрезультатно. Слышал, тебя отстранили. В чем дело?
Я рассказала ему про пианино в «Эмме», и он негромко присвистнул.
— Заковыристо. Но я бы не парился. Я видел, как Брэдшоу расписывал дежурства на следующую неделю, и ты там есть. Одну минутку. — Он помахал тщательно наманикюренной рукой официантке и сказал: — Сахар мне на стол, девочка моя, или я предам смерти тебя, твою семью и всех твоих потомков.
Официантка вежливо присела, начисто игнорируя его манеру изъясняться, и сказала:
— Если вы меня убьете, ваше императорское величество, то у меня не будет никаких потомков, правда же?
— Ну да, я, очевидно, имел в виду ныне живущих, девочка.
— А, тогда все в порядке, — сказала она и, еще раз изящно присев, удалилась.
— У меня вечные нелады с этой официанткой, — пробурчал Зарк, когда та ушла. — Вам не кажется, что она… смеялась надо мной?
— Нет-нет, — заверила его миссис Ухти-Тухти, пряча улыбку. — По-моему, ты ее запугал.
— Никому не приходило в голову отвести вымыслопроводы Шерлока Холмса с Той Стороны. При удачной постановке текстуального сита мы смогли бы отрикошетить цикл на литшифровалку в ГТУ и переписать конец с Холмсом и Ватсоном из «Семипроцентного раствора». Так он продержится достаточно долго, чтобы мы успели подобрать постоянный ответ.
— Но куда именно поместить сито? — спросил Зарк (не такой уж глупый вопрос).
— Чем на самом деле является текстуальное сито? — осведомилась миссис Ухти-Тухти.
— Его так до конца и не объяснили, — ответила я.
Официантка вернулась с сахаром.
— Спасибо, — ласково поблагодарил император Зарк. — Я решил… пощадить твою семью.
— Ваше величество слишком щедры, — отозвалась официантка, посмеиваясь над ним. — Возможно, вы могли бы немного попытать одного из нас — например, моего младшего брата.
— Нет, решение принято. Вы пощажены. Теперь удались, или я… О нет. Так ты меня не подловишь. Иди, или я никогда не стану пытать твою семью.
Официантка снова присела, поблагодарила его и ушла.
— Бойкая, а? — сказал Зарк, глядя ей вслед. — Как считаете, может, мне стоит сделать ее своей женой?
— Ты подумываешь жениться? — От удивления Ухти-Тухти едва не спалила утюгом воротничок.
— По-моему, самое время, — ответил он. — Истреблять мирные цивилизации по прихоти гораздо веселее с кем-нибудь за компанию.
— А мама твоя об этом знает? — спросила я, прекрасно сознавая власть, которой обладала в его книгах вдовствующая императрица Заркина IV.
Император Зарк мог быть воплощением ужаса в бесчисленных звездных системах, но жил он с мамой, и, если слухи правдивы, она по-прежнему настаивала на том, чтобы лично купать его.
— Ну, она пока не в курсе, — ответил он, защищаясь, — но я достаточно взрослый, чтобы принимать собственные решения, знаешь ли.
Мы с миссис Ухти-Тухти понимающе переглянулись. В императорском дворце ничего не происходило без согласия императрицы.
Зарк пожевал с минутку, поморщился и проглотил с выражением крайнего отвращения на лице. Затем обратился к миссис Ухти-Тухти:
— По-моему, ты ешь мой пирог.
— Правда? — небрежно отозвалась она. — Теперь, когда ты упомянул об этом, припоминаю, что слизняки были какие-то странные на вкус.
Они поменялись пирогами и продолжили трапезу.
— Мисс Нонетот?
Я подняла голову. Рядом со столиком стояла уверенная женщина средних лет. Лучистые морщинки вокруг глаз и седеющие каштановые волосы, шрам от ветрянки над левой бровью и асимметричные ямочки на щеках… Я вскинула бровь. Она была хорошо выписанным персонажем, но я не узнала ее — по крайней мере, не сразу.
— Чем могу быть полезна? — спросила я.
— Я ищу беллетрицейского агента по имени Четверг Нонетот.
— Это я.
Наша гостья с видимым облегчением улыбнулась.
— Приятно познакомиться. Меня зовут доктор Темперанс Бреннан.
Конечно, я знала, кто она такая: героиня собственного жанра — судебный антрополог.
— Очень приятно с вами познакомиться, — сказала я, вставая, чтобы пожать ей руку. — Не желаете ли присоединиться к нам?
— Спасибо, с удовольствием.
— Это император Зарк, а эта, с иголками, миссис Ухти-Тухти, — представила я обоих.
— Привет, — сказал Зарк, в процессе рукопожатия оценивая ее с матримониальной точки зрения. — Как вы смотрите на власть над жизнью и смертью миллиарда безбожных дикарей?
Темперанс приостановилась и вскинула бровь.
— Монреаля мне вполне хватает.
Она пожала лапу миссис Ухти-Тухти и обменялась с нею несколькими любезностями насчет правильного метода стирки льняных изделий. Я заказала ей кофе, и после светского обсуждения потусторонних продаж наших книг (причем ее оказались впечатляюще большими по сравнению с моими) она призналась, что это не просто визит вежливости.
— Меня прикрывает дублерша, поэтому перейду сразу к делу, — сказала она, с явным профессиональным интересом разглядывая высокие скулы Зарка. — Кто-то пытается меня убить.
— У нас с вами много общего, доктор Бреннан, — ответила я. — Когда это произошло?
— Зовите меня Темпе. Читали про мое последнее приключение?
— «Могильные тайны»? Конечно.
— Незадолго до конца меня похищают, напоив «микки финном». Я разговорами прокладываю себе путь на волю, и плохой парень убивает сам себя.
— И?
— Тридцать два прочтения назад меня отравили по-настоящему, и я едва не провалилась. Меня еле хватило оставаться в сознании достаточно долго, чтобы книга не пошла под откос. У меня повествование от первого лица, и все держится на мне.
— Н-да, — пробормотала я, — от первого лица — та еще каторга. В Главное текстораспределительное докладывали?
Она откинула с лица волосы.
— Естественно. Но поскольку я не прервала повествование, то это не было зарегистрировано как текстовая аномалия, так что, по мнению ГТУ, никакого преступления нет. Знаете, что они мне сказали? «Вот умрете, тогда приходите, — тогда мы сможем что-нибудь сделать».
Я хмыкнула и забарабанила пальцами по столу.
— Кто, по-вашему, за этим стоит?
Она пожала плечами.
— Из книги — никто. Мы все в очень хороших отношениях.
— Какие-нибудь скелеты в шкафу? Извините за выражение.
— Множество. В криминальном романе всегда приходится разбираться как минимум с одним серьезным злодеем на книжку, а иногда и больше.
— Это с сюжетной точки зрения, — подчеркнула я. — Но если вы гибнете, то все остальные персонажи в ваших книгах мгновенно становятся не нужны и над ними нависает угроза стирания, так что у ваших бывших врагов одна из самых веских причин сохранять вам жизнь.
Доктор Бреннан задумчиво хмыкнула.
— С этой стороны я проблему не рассматривала.
— Наиболее вероятно, что персона, желающая вас убить, не из вашей книги. Есть соображения?
— Я за пределами своих книг никого не знаю… кроме Кэти и Керри, разумеется.
— Это не они. Оставьте это мне, — сказала я после минутной паузы, — и я посмотрю, что можно сделать. Просто держите глаза и уши открытыми, хорошо?
Доктор Бреннан улыбнулась и поблагодарила меня, снова пожала мне руку, попрощалась с Зарком и миссис Ухти-Тухти и ушла, бормоча, что ей надо сменить подменявшую ее неквалифицированную и откровенно ленивую дублершу.
— Что это вообще было? — спросил Зарк.
— Понятия не имею, — ответила я. — Немного обескураживает, что люди несут свои проблемы мне. Порой хочется, чтобы была еще одна Четверг для подобных разбирательств.
— Я думал, так и есть.
— Даже не шути на эту тему, император.
Воздух треснул, и внезапно рядом с нами возник командор Брэдшоу. У Зарка и Ухти-Тухти вдруг сделался виноватый вид, а ежиха-прачка безуспешно попыталась спрятать глажку.
— Так и думал, что застану вас здесь, — сказал Брэдшоу, подрагивая усами, как бывало в сильном раздражении. — Это, часом, не совместительство, а, агент Ухти-Тухти?
— Ни в коем разе, — возразила она. — Я провожу в беллетриции столько времени, что едва успеваю справляться с глажкой для собственной книги!
— Очень хорошо, — протянул Брэдшоу и обернулся ко мне. — У меня есть для тебя работа.
— Я думала, меня отстранили.
Он протянул мне мой жетон.
— Тебя не отстраняли уже минимум неделю, и я подумал, что ты можешь решить, будто впала в немилость. Дисциплинарные бумаги случайно пожрали улитки. Какая незадача!
Я улыбнулась.
— Что стряслось?
— Дело величайшей деликатности. Возникло несколько мелких текстовых неувязок в… книгах про Четверг.
— В которых? — спросила я, вдруг обеспокоившись, не приняла ли Четверг-5 свой провал близко к сердцу.
— В первых четырех. Поскольку ты прекрасно их знаешь и никто больше не желает прикасаться к ним или к ней даже багром, я подумал, что ты можешь захотеть проверить.
— Какого рода неувязки?
— Мелкие, — сказал Брэдшоу, протягивая мне лист бумаги. — Ничего такого, что ты заметила бы По Ту Сторону, не будучи преданным фанатом. Думаю, это может быть ранняя стадия распада.
Он не имел в виду распад в потустороннем смысле. В Книгомирье распад означает внутренний коллапс поведенческой логики персонажа — правил, которые делают героя предсказуемым и понятным. Некоторые, типа Люси Дин, коллапсируют спонтанно и с раздражающей регулярностью; другие медленно разрушаются изнутри, обычно в результате неразрешимых противоречий в характере. В любом случае единственное решение — замена полностью обученным генератом. Разумеется, могло ничего и не быть и очень возможно, что Четверг-1–4 просто злилась на увольнение и изливала свою хандру на коллег по циклу.
— Я проверю ее.
— Хорошо, — сказал Брэдшоу, оборачиваясь к Зарку и Ухти-Тухти. — А вас двоих я хочу к восемнадцати ноль-ноль видеть полностью снаряженными и готовыми попытаться проникнуть в «Союз рыжих» через «Дезинтеграционную машину».
Брэдшоу взглянул на свой планшет и исчез. Мы все встали.
— Хочешь, мы пойдем с тобой? — спросил Зарк. — Строго говоря, в твоей проверке Четверг-один-четыре содержится нарушение типа «конфликт интересов».
— Я справлюсь, — ответила я.
Парочка пожелала мне удачи и, подобно Брэдшоу, растворилась в воздухе.

Глава 26
Четверг Нонетот

Со мной весьма относительно советовались при создании первых четырех книг про Четверг Нонетот. Меня спросили про мою машину и мой дом, и я даже одолжила им фотоальбом (который так и не получила назад). Меня также познакомили с вежливой и безликой генераткой, которая вскоре должна была стать Четверг-1–4. Остальное собиралось по газетным статьям и просто высасывалось из пальца. Если бы меня больше заботило, что из всего этого выйдет, возможно, я бы уделила циклу больше внимания.

После очередного бесплодного спора с диспетчером «Трансжанровых перевозок», которая сказала мне, что у них заболели два водителя и это не их вина, но они «посмотрят, что можно сделать», я спустилась на лифте на шестой этаж Великой библиотеки и пошла к секции полок, на которых располагались все пять книг про Четверг, начиная с «Дела Джен» и кончая «Великим фиаско Сэмюэла Пеписа». Здесь также присутствовали все издания — от издательского макета до твердой обложки, крупного формата и мягкой обложки для массового рынка. Я взяла экземпляр «Дела Джен» и стала внимательно высматривать вход. Повествование велось от первого лица, и открытое появление второй меня перед глазами изумленного читателя было бы слишком, — не будь книга и так уже «слишком». Вскоре я нашла, что искала: временной провал в шесть недель после смерти Лондэна недалеко от начала книги. Я просканировала страницу на предмет подходящего места и, используя метод скрытого вхождения, которому меня обучила мисс Хэвишем, невидимкой скользнула в конец первой главы.
Я прибыла в написанный Суиндон, как раз когда солнце опускалось за горизонт, и очутилась напротив нашего дома в Старом городе. Или, по крайней мере, остатков нашего дома. Пожар только что потушили, и здание теперь являло собой обгорелые руины; еще горячие балки парили, пропитанные водой. Сквозь мигание голубых и красных маячков аварийки я разглядела крохотную фигурку, сидящую в кузове скорой в накинутом на плечи одеяле. Законная необходимость убрать Лондэна из цикла была на самом деле замаскированным благословением для издателей. Это освобождало их Четверг для романтических приключений, а также давало объяснение ее психованному характеру. Дьявол, эта книга всегда была дерьмом.
Я с минуту подождала в толпе, пока не почувствовала, что глава кончилась, затем подошла к Четверг-1–4, стоявшей спиной ко мне и беседовавшей с плохо выписанной версией Безотказэна, который в этой книге был известен под юридически невинным именем Пезотказэн Брост.
— Добрый вечер, — сказала я, и Четверг подпрыгнула так, словно ее ткнули стрекалом.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она, не оборачиваясь.
— В Главном текстораспределительном управлении заметили кое-какие морщинки на ткани повествования, а ты слишком неприятна, чтобы кто-то, кроме меня, пришел взглянуть.
— Да, — сказала она, — все хорошо. Это, наверное, неполадки на литшифровальной машине. Ирония накопилась на диалоговых инжекторах или еще что-нибудь.
Она нервничала, но по-прежнему не хотела обернуться и посмотреть мне в лицо.
— Уверена?
— Разумеется, уверена! Что я, по-твоему, собственную книгу не знаю? Боюсь, мне пора: надо погонять кое-какие реплики с замененным Аидом.
— Подожди!
Я схватила ее за руку выше локтя и развернула лицом к себе… совершенно незнакомого человека. Это была не Четверг-1–4. Женщина такого же цвета и сложения, в той же одежде и того же общего вида, но это была не она.
— Кто ты, черт побери, такая?
Она тяжело вздохнула и пожала плечами.
— Я… Я… персонаж-дублер.
— Это я вижу. Имя есть?
— Алиса-ПОС-24330,— покорно ответила она.
— Эти книги не подлежат ремонту еще много лет. Что ты здесь делаешь?
Она закусила губу, отвела глаза и неловко переступила с ноги на ногу.
— Если она узнает, что я призналась… ну, у нее характер.
— А у меня нет?
Она ничего не сказала. Я повернулась к Пезотказэну Бросту.
— Где она?
Он потер лицо, но промолчал. Похоже, я была единственной, кого Четверг-1–4 не запугала.
— Послушай, — сказала я Бросту, указывая на Алису-ПОС-24330,— она просто дублер и заменима, как телефонный номер. Ты присутствуешь в каждой книге и в случае чего теряешь гораздо больше. Либо ты говоришь со мной прямо здесь и сейчас, и это не идет дальше, либо мы отправляемся в беллетрицию и на тебя с большой высоты обрушиваются тридцать тонн первоклассного дерьма.
Брост поскреб в затылке.
— Она делает это время от времени. Она считает, что четырехтомник для нее слишком тесен.
Брост и эрзац-Четверг нервно переглянулись. Что-то еще происходило. Это была не просто подмена, чтобы Четверг-1–4 могла передохнуть.
— Лучше не запирайтесь, или узнаете, откуда у нее такой характер. Итак: куда она пошла?
Брост нервно озирался.
— Она вернулась в ярости. Сказала, что вы уволили ее под надуманным предлогом и что она хочет получить какую-то… существенную компенсацию.
— Какого рода компенсацию?
— Я не знаю.
— Если ты мне лжешь…
— Клянусь жизнью Большой Шиш…
— Я знаю, где она, — тихо произнесла эрзац-Четверг. — Какого черта! Когда она узнает, что я говорила с вами, мне все равно не жить. Она… в реальном мире!
Это было серьезно. Подмена и нелегальное книгобежство — одно дело, а пересечение границы в реальный мир — совсем другое. Я могла на законных основаниях стереть ее на месте, а при моем нынешнем настроении…
Мысли мои прервались, потому что оба, и Пезотказэн, и дублерша, встревоженно посмотрели в сторону горелого остова дома. Внезапно меня посетила очень неприятная мысль, и внутренности мои превратились в свинец. Я с трудом выдавила:
— Лондэн?!
— Да, — отозвалась негромко дублерша. — Она хотела узнать, что значит… любить.
Я ощутила, как во мне поднимается ярость. Вытащив Путеводитель, я направилась к дому, читая на ходу. По мере движения вечерний свет сделался ярче, аварийки растворились в вымысле, а дом, сожженный дотла в «Деле Джен», внезапно снова сделался безупречным, когда я вернулась в реальный мир. Во рту было сухо после прыжка, и я чувствовала приближение головной боли. Меня прошиб панический пот, и я бросила пиджак и сумку в саду перед домом, но выхватила пистолет и сунула в задний карман запасную ластиковую пулю. Очень тихо я поднялась к двери и бесшумно вставила ключ в замок.
Дом молчал, если не считать грохота моего сердца, который в состоянии повышенной тревоги казался просто оглушительным. Я планировала устроить на нее засаду, но взгляд, брошенный на столик в холле, заставил меня переоценить ситуацию. Мои ключи от дома и граммазито-отличительный ключ-брелок уже лежали там, где я их оставила, — но мой ключ по-прежнему был у меня в руке. Страшно хотелось пить, я была сильно обезвожена — самый противный эффект по возвращении на Ту Сторону. Я заглянула в кухню и разглядела ополовиненный кувшин свежевыжатого сока на сушилке. Если я в самом скором времени не попью, меня вырубит. С другой стороны, Четверг-1–4 где-то в доме, поджидает Лондэна, или шарит в наших ящиках с носками, или еще что. Я бесшумно прокралась к лестнице в прихожей, проверила гостиную, затем прошла сквозь столовую и оттуда в кухню. Единственное, что я заметила не на месте, была книга семейных праздничных снимков, открытая на кофейном столике. Я двинулась в кухню и уже собиралась отпить глоток сока прямо из кувшина, когда услышала звук, от которого у меня кровь застыла в жилах. Я уронила кувшин, и тот разбился на кухонном полу с грохотом, отдавшимся эхом по всему дому.
Пиквик проснулась в своей корзинке и заплокала на все, что видит, пока не разглядела, кто пришел, и тогда опять заснула. Я слышала голоса наверху и звук шагов, пересекающих пол спальни. Держа пистолет в вытянутой руке, я медленно двинулась через холл к лестнице. Звук, заставивший меня уронить кувшин, издал Лондэн, но это был звук, которого от него не слышал никто, кроме меня, — нечто предназначенное мне, и только мне.
Я обогнула лестничную опору и посмотрела вверх. Почти мгновенно на площадку шагнула Четверг-1–4, полностью обнаженная, но с пистолетом. Пусть и вымышленная, здесь она была не менее опасна, чем любой реальный человек. Мгновение мы глядели друг на друга, и она выстрелила. Пуля пропела возле моего уха и ушла в дверную раму. Почти в тот же миг я спустила курок своего пистолета. Раздался негромкий хлопок, и воздух поплыл, словно на мгновение увиденный сквозь молочную бутылку. Четверг-1–4 отпрыгнула обратно в спальню, а широкий веер ластикового заряда безвредно ударил в стены и ступеньки — он оказывал действие только на текстовые объекты. Она знала, что у меня однозарядное оружие, поэтому я развернулась на каблуках и помчалась через гостиную, на ходу перезаряжая пистолет. Обойма выскочила с негромким хлопком, я вытащила запасную из заднего кармана и засунула в казенник. Раздался грохот и пение очередной пролетевшей мимо пули. Я отпрыгнула через стол для завтрака, защелкнув пистолет движением запястья. Едва я подтянула к себе тяжелый дубовый обеденный стол в качестве щита, как в дерево ударили три выстрела. Шаги начали удаляться, и я поднялась, чтобы выстрелить в ее отступающий силуэт. Глухой хлопок ластиковой пули эхом отдался в комнате, и раздалось негромкое шипение, когда он нашел свою цель. Я слышала, как открылась входная дверь, вскочила чересчур быстро, и комната поплыла вокруг. Шатаясь, я добрела до раковины и попила из-под крана, а затем, все еще ощущая легкое головокружение, заковыляла через холл к открытой входной двери. На пороге виднелась скудная россыпь мелкого текста, еще больше текста вело наружу, в садик перед домом. На садовой дорожке валялся пистолет Четверг-1–4. Я обернулась и крикнула наверх: «Оставайся на месте, Лонд!» — затем последовала по текстовому следу к воротам, где обнаружила бессмысленную россыпь букв. Проклятье! Количество явно не смертельное — скорее всего, я лишь задела ее, отчего ее малая часть распустилась. Это была ерунда, в Кладезе ей эксклюзивно напишут новую часть тела.
Моя сумка по-прежнему лежала там, где я ее оставила, в саду перед домом, и я пошарила в ней на предмет запасной ластиковой пули, дослала блестящий патрон в ствол — и остановилась. Что-то было не так. Я порылась в сумке более настойчиво, затем обшарила все вокруг, но обнаружила только небольшую кучку текста. Раненая Четверг-1–4 была здесь и забрала мой Путеводитель! Я огляделась, защелкнула пистолет и последовала за тонкой ниточкой букв к садовым воротам, где она резко оборвалась. Я выглянула на пустую улицу. Ничего. Она прыгнула обратно, туда, откуда была родом, — и с моим Путеводителем. Моим Путеводителем! Вытерев пот со лба, я пробормотала:
— Черт, черт, черт, черт!
Я побежала в дом, но затем остановилась, внезапно застигнутая шквалом ужасных мыслей. Приключения Четверг тянулись несколько лет, поэтому строгой возрастной привязки она не имела, а следовательно, Лондэн не мог знать, что только что занимался любовью не со мной, а с моим вымышленным двойником. Я не держала на него ни малейшего зла… в смысле, это было не как если бы он переспал с другой женщиной. Но поскольку он ничего не знал о беллетриции и для наших отношений было лучше, чтобы никогда и не узнал, существовала только одна тактика, которую я могла предпринять.
— Погоди, Лонд! — крикнула я наверх. — Со мной все в порядке. Оставайся на месте!
— Почему? — крикнул он в ответ.
— Просто сделай, как я прошу, милый.
Я схватила совок и швабру и торопливо подмела текст, рассыпанный на крыльце и на дорожке, а заслышав отдаленный вой полицейских сирен, вернулась в дом, скинула всю одежду, затолкала ее за диван и метнулась наверх.
— Что происходит? — спросил Лонд, только что надевший протез и брюки.
Я завернулась в халат и, не в силах взглянуть на него, села за туалетный столик, сжимая и разжимая кулаки в попытке справиться с дикими мыслями. Затем я сообразила: после того, что она натворила, я имею полное право предаваться мечтам о том, как я сверну ее плохо написанную шею. Я — потерпевшая, я — женщина, которой причинили зло. И мне позволены опасно жестокие мысли. Я расквитаюсь с ней за эту подлость, но торопиться мне некуда. Никуда она не денется. Я точно знаю, где ее искать.
— Ничего не происходит, — тихо ответила я. — Все хорошо.

Глава 27
Запертая По Ту Сторону

Хотя мы никогда не сходились во взглядах с местной полицией, служа в ТИПА, мы всегда помогали им, если они попадали в переделку, и молодые этого не забыли. Да и действительно, трудно забыть, когда какой-то псих выдергивает тебя из челюстей оборотня, например. Благодаря этому мне все еще оказывали ответные услуги. К сожалению, на парковочные талоны это не распространялось — только на большие дела.

К моменту прибытия полиции я овладела собой. Собрала брезгливыми пальцами одежду Четверг-1–4 и отправила в корзину для стирки. Попозже вечером я вынесу ее шмотки и сожгу. Я прошлась по карманам ее пиджака, но нашла только пустой бумажник и несколько монет. Придется признать, что у меня ее пистолет, но можно надеяться, что мое прежнее образцовое поведение зачтется, прежде чем меня привлекут за незаконное хранение огнестрельного оружия. Пока я объясняла все это полицейским, Лондэн позвонил Джоффиному бойфренду Майлзу, чтобы тот забрал девочек из школы, и вскоре мы выследили Пятницу у мамы, где он обсуждал с моей тетушкой достоинства гитарного риффа на втором треке «Надуем Долли».
— Так, давайте по порядку, — сказал инспектор Джемисон час спустя, листая свои записи. — Вы оба были наверху… э… обнаженные, когда услыхали шум. Вы, миссис Парк-Лейн-Нонетот, спустились посмотреть, имея при себе незаконно хранимый «глок» девятого калибра. Вы увидели человека и опознали в нем Феликса-восемь, приспешника покойного Ахерона Аида, которого вы видели последний раз шестнадцать лет назад. Он был вооружен, и вы выстрелили по нему один раз, когда он стоял в дверях, один раз, когда он бежал через кухню, и три раза, когда он прятался за кухонным столом. Затем он удрал из дома, ни разу не выстрелив в ответ. Все правильно?
— Совершенно верно, офицер.
Тут сержант прошептал ему что-то на ухо и передал факс. Джемисон взглянул на него, затем на меня.
— Вы точно уверены, что это был Феликс-восемь?
— Да, а что?
Он положил факс на стол и толкнул его ко мне.
— Тело пропавшего отца двух детей Дэнни Шанса было обнаружено в неглубокой могиле в Савернейкском лесу три года назад. К тому времени от него остался только скелет, и опознание проводилось по карте дантиста.
— Это невозможно, — прошептала я с вескими на то основаниями.
Даже если его не было в доме сегодня днем, я определенно видела его вчера.
— Я знаю, Аид с Феликсом связаны каким-то зловещим и сверхъестественным образом, поэтому не собираюсь утверждать, что вы его не видели, но, по-моему, вам следует это знать.
— Спасибо, офицер, — пробормотала я, читая рапорт, в котором даже было недвусмысленно указано, что кости пролежали в земле добрый десяток лет.
Аорнида была права: Коцит и впрямь прикончил его, как бродячую собаку.
Инспектор Джемисон повернулся к Лондэну.
— Мистер Парк-Лейн, могу я теперь побеседовать с вами?
Наконец в десять вечера они нас покинули, и мы позвонили Майлзу и попросили привезти детей домой. Нам дали добро на уборку, и, честно говоря, непохоже было, чтобы они собирались раздувать из этого дело. По-моему, они и в мыслях не держали затевать расследование; всем было известно про Феликса-8. Он, Аид и Аорнида были такой же частью фольклора, как, например, Робин Гуд. Вот и все. Они забрали у меня девятимиллиметровый «глок», частным образом поблагодарили за честь познакомиться со мной, намекнули, что их рапорт затеряется еще до того, как попадет к прокурору, и ушли.
— Дорогая! — окликнул меня Лондэн, как только дети благополучно вернулись домой.
— Да?
— Тебе что-то не дает покоя.
— Ты имеешь в виду, помимо умершего пятнадцать лет назад безнравственного психа, пытавшегося нас убить?
— Да. У тебя еще что-то на уме.
Черт. Просек. К счастью, на уме у меня было несколько вещей, на которые можно сослаться.
— Я ходила навещать Аорниду.
— Навещать? Зачем?
— Узнать насчет Феликса-восемь. Мне следовало сказать тебе: он ошивался возле дома еще вчера. Мильон засек его, а Кол изловил, но он сбежал. Я думала, Аорнида может знать, с чего это он вдруг возник спустя столько лет.
— А Аорнида… говорила что-нибудь о нас? — спросил Лондэн. — О Пятнице, обо мне, о Вторник, о Дженни?
— Она спросила, как вы все поживаете, но исключительно в ироническом ключе. Не думаю, чтобы ее это хоть в малейшей степени заботило — с точностью до наоборот.
— Она говорила что-нибудь еще?
Я обернулась и посмотрела на него. Он пристально глядел на меня с такой озабоченностью, что я погладила его по щеке.
— Милый, в чем дело? Она больше не может причинить нам вреда.
— Да, — вздохнул, — не может. Мне просто любопытно, не сказала ли она чего-нибудь… вообще. Даже если ты вспомнила это только потом.
Я нахмурилась. Лондэн знал о способностях Аорниды, потому что я ему рассказывала, но этот его специфический интерес казался почему-то неоправданным.
— Ага. Она сказала, что собирается вырваться на волю с помощью кого-то «с воли».
Он взял меня за руки и заглянул мне в глаза.
— Четверг, милая, обещай мне кое-что.
Я рассмеялась над его серьезностью, но осеклась, когда увидела, что он не шутит.
— «Два сердца бьются, как одно, все думы пополам».
— Хорошо. Кто это сказал?
— Майкрофт.
— А! Да, вот что: не выпускай Аорниду.
— Зачем мне это делать?
— Поверь мне, дорогая. Даже если ты забудешь собственное имя, помни это: не выпускай Аорниду.
— Малыш…
Но он прижал пальцы к моим губам, и я замолчала. Аорнида была последней в ряду моих забот. Без Путеводителя я была заперта По Ту Сторону.

Ужинали мы поздно. Даже Пятницу как будто поразили три пулевых отверстия в столе. Они были так близко друг к другу, что почти сливались в одно. Увидев это, он изрек:
— Хорошая кучность, мам.
— С огнестрельным оружием не шутят, молодой человек.
— В этом вся Четверг, — улыбнулся Лондэн. — Когда она стреляет по нашей мебели, то старается попортить ее как можно меньше.
Я оглядела их всех и рассмеялась. Это был эмоциональный отходняк, и на глазах у меня выступили слезы. Я положила себе еще салата и взглянула на Пятницу. Над ним по-прежнему висела вероятность замены на Пятницу, каким он мог бы стать. Беда в том, что я ничего не могла с этим поделать. От Хроностражи не скроешься нигде и никогда. Но другой Пятница сказал мне, что у меня еще сорок восемь часов до того, как они сделают попытку замены, а это не раньше середины послезавтрашнего утра.
— Пяткин, — спросила я, — ты больше не думал про Временну ю промышленность?
— Еще как думал, и ответ по-прежнему отрицательный.
Мы с Лондэном переглянулись.
— Вам никогда не казалось, — изрек Пятница с монотонной ленцой из-за завесы сальных волос, — будто ностальгия нынче уже не та, что раньше?
Я улыбнулась: вялые потуги на остроумие, по крайней мере, показывали, что он пытается быть умным, даже если большую часть дня спит.
— Да, — отозвалась я, — и воображаю мир, где не бывает гипотетических ситуаций.
— Я не шучу, — ответил он слегка обиженно.
— Извини! — воскликнула я. — Трудно определить, о чем ты думаешь, когда я не вижу твоего лица: с тем же успехом я могла беседовать с боком яка.
Пятница раздвинул волосы, и я увидела его глаза. Он очень походил на своего отца в том же возрасте. То есть я его, конечно, тогда не знала — по фотографиям.
— Ностальгия раньше появлялась лет через двадцать, — произнес он глубокомысленно, — но теперь интервал становится все короче и короче. В конце восьмидесятых люди прикалывались по семидесятым, а в середине девяностых полным ходом шло возрождение восьмидесятых. Сейчас две тысячи второй, а люди уже поговаривают о девяностых. Скоро ностальгия догонит настоящее и больше нам не понадобится.
— И это неплохо, если хотите знать мое мнение. Я избавилась от всего моего семидесятнического мусора, как только смогла, и никогда ни секунды об этом не жалела.
Со стороны Пиквик раздалось возмущенное «плок».
— За исключением присутствующих.
— На мой взгляд, семидесятые недооценены, — вступил Лондэн. — Признаю, мода была ужасающая, но лучшего десятилетия для ситкомов не было.
— А где Дженни?
— Я отнес ей ужин в комнату, — сказал Пятница. — Она сказала, что ей надо делать домашнее задание.
Неясная мысль заставила меня нахмуриться, но тут Лондэн хлопнул в ладоши и сказал:
— Ах да: слышали, что британская команда по бобслею была дисквалифицирована за использование запрещенной силы гравитации для улучшения результатов выступления?
— Нет!
— Очевидно, так. И выясняется, что незаконное использование гравитации для увеличения скорости свойственно большинству горных зимних видов спорта.
— А я-то гадала, как им удается так разгоняться, — задумчиво отозвалась я.

Гораздо позже в тот вечер, когда огни были погашены, я глядела на отблеск уличных фонарей на потолке и думала о Четверг-1–4 и о том, что я с ней сделаю, когда поймаю. Это было не очень-то приятно.
— Лонд, — шепнула я в темноту.
— Да?
— Когда мы… занимались любовью сегодня.
— Так что?
— Просто я подумала. Как бы ты оценил это… ну, по десятибалльной шкале?
— Честно?
— Честно.
— А ты на меня не обидишься?
— Обещаю.
Последовала пауза. Я затаила дыхание.
— Бывало и получше. Гораздо лучше. На самом деле, по-моему, ты была совершенно ужасна.
Я обняла его. Хоть одна хорошая новость за весь день.

Глава 28
Скромное обаяние Той Стороны

Истинное обаяние Той Стороны заключается в богатстве деталей и фактуре. В Книгомирье свинья, как правило, просто розовая и говорит «хрю». Из-за этого большинство вымышленных свиней одинакового телесного цвета, без каких бы то ни было жестких щетинок, бесчисленных струпьев и кожных потертостей, навоза и грязи, делающих свинью свиньей. И это касается не только свиньи. Морковка — просто оранжевая палочка. Иногда жить в Книгомирье — все равно что жить в Леголенде.

Запас глупости отодвинули на второе место беспорядки в Манчестере, устроенные воинствующим крылом нет-выборного движения. Толпа била окна, переворачивала машины, и по меньшей мере дюжина человек были арестованы. Страна руководствовалась концепцией выбора, и растущая часть граждан, считавших, что в условиях ограниченного выбора им жилось проще, сплотилась в так называемых нет-выборцев и потребовала права не иметь выбора. Премьер-министр Редмонд Почтаар осудил насилие, но пояснил, что предпочтение выбору перед «просто лучшими услугами» оказала как раз предыдущая администрация, и таким образом это само по себе являлось нет-выборным принципом для нынешнего правительства. Член парламента Альфредо Траффиконе быстро сориентировался и заявил, что каждый гражданин имеет неотчуждаемое право выбирать, хочет он иметь выбор или нет. Нет-выборцы предложили провести референдум, чтобы решить вопрос раз и навсегда, и у оппозиционной фракции выбора не было иного варианта, как только согласиться с этим. Еще больше настораживало, что воинствующее крыло, известное только как «НЕВАРИАНТ», выражало готовность пойти дальше и требовало, чтобы в бюллетенях для голосования стоял лишь один вариант — нет-выборный.
Было полдевятого, и девочки уже ушли в школу.
— Дженни опять не съела свой тост, — сказала я, ставя тарелку с нетронутым содержимым рядом с раковиной. — Эта девчонка вообще ничего не ест.
— Оставь под дверью у Пятницы, — посоветовал Лондэн. — Он может съесть его на обед, когда встанет — если встанет.
В дверь позвонили, и я выглянула в окно гостиной, гадая, кто это может быть, потом открыла и обнаружила… Пятницу. Другого Пятницу.
— Привет! — сказала я весело. — Зайдешь?
— Я немного спешу, — ответил он. — Просто хотел узнать, подумала ли ты о моем вчерашнем предложении насчет замены. Привет, пап!
Лондэн присоединился к нам в дверях.
— Привет, сынок.
— Это, — сказала я светским тоном, — Пятница, о котором я тебе говорила… тот, которого нам полагалось иметь.
— К вашим услугам, — вежливо сказал Пятница. — И твой ответ? Извини, что давлю на тебя, но путешествия во времени еще предстоит изобрести, и нам приходится очень тщательно взвешивать варианты.
Мы с Лондэном переглянулись. Мы уже приняли решение.
— Ответ «нет», Душистый Горошек. Мы оставим себе нашего Пятницу.
У Пятницы вытянулось лицо и резко изменилась манера общения.
— Это так типично для тебя. Вот он я, уважаемый член Хроностражи, а ты по-прежнему обращаешься со мной как с ребенком!
— Пятница…
— Почему вы оба такие глупые? На кон поставлена история мира, а вы только и можете, что беспокоиться о своем ленивом мешке с дерьмом вместо сына!
— Будешь так разговаривать с матерью, отправишься к себе в комнату.
— Он уже у себя в комнате, Лонд.
— Верно. Ладно… ты меня понял.
Пятница надулся, гневно зыркнул на нас обоих, сказал мне, чтобы я больше не называла его Душистым Горошком, и ушел, захлопнув за собой садовую калитку. Я повернулась к Лондэну.
— Мы правильно поступаем?
— Пятница просил нас отговорить его от вступления в Хроностражу, и именно этим мы и занимаемся.
Я прищурилась, силясь припомнить.
— Правда? Когда?
— На нашем свадебном приеме. Когда Лавуазье заявился, разыскивая твоего отца.
— Черт, — сказала я, внезапно вспоминая.
Лавуазье я не любила больше других оперативников Хроностражи, а в тот раз с ним был напарник — парень лет двадцати пяти со смутно знакомым лицом. Только несколько лет спустя мы сообразили. Это был Пятница собственной персоной, и его совет звучал недвусмысленно: «Если у вас когда-нибудь будет сын, который захочет стать Хроностражем, постарайтесь его отговорить». Возможно, он не просто жаловался. Возможно, это было… предупреждение.
Лондэн положил руку мне на талию и сказал:
— Думаю, надо последовать его лучшему совету и посмотреть, куда это нас приведет.
— А Конец Времен?
— Разве твой отец не говорил, что мир всегда в пяти минутах от полного уничтожения? Кроме того, это же только в пятницу вечером. Само рассосется.

Я села на трамвай до работы и так глубоко задумалась, что проехала свою остановку и мне пришлось топать пешком от самого МайкроТеха. Без Путеводителя я была надежно приклеена к реальному миру, но вместо ожидаемого ощущения глубокой потери я испытывала нечто более похожее на облегчение. В последний свой день в качестве ПБЗС я зарубила все шансы на книжную интерактивность и превентивный удар по Торопыге Глушаку и дышащему на ладан Бульварному роману, и единственным беспокоившим меня «хвостом» была необходимость разобраться с этой мохнорылой дрянью Четверг-1–4. Это если ее не стерли на месте за незаконную прогулку на Ту Сторону. Ну, надежда есть всегда. Беллетриция обходилась без меня столетиями и, несомненно, продолжит в том же духе. Имелся еще один большой плюс: теперь я лгала Лондэну гораздо меньше. Ладно, я по-прежнему делала кое-какую ТИПА-работу, но, по крайней мере, могла снизить свое вранье с «возмутительного» до более приемлемого «чудовищного». Совершенно неожиданно я почувствовала себя по-настоящему счастливой, а такое со мной случалось не часто. Если бы не крупные проблемы с перерасходами в «Акме» и вероятностью опустошительного хроноклизма в ближайшие три дня, все было бы прекрасно.
— Ты выглядишь счастливой, — сказал Безотказэн, когда я вошла в офис «Акме».
— А разве я не всегда такая?
— Нет, — сказал он, — практически никогда.
— Ну, это новая я. Ты заметил, как птицы пели сегодня утром?
— Они всегда так поют.
— А… небо тоже всегда такое синее?
— Да. Могу я спросить, что стало причиной столь внезапной перемены?
— Книгомирье. Я больше туда не хожу. Все кончено.
— Ну-у, — протянул Безотказэн, — это великолепная новость!
— Правда же? Больше времени на Лондэна и ребят.
— Нет… — Безотказэн тщательно подбирал слова. — Я имел в виду, это великолепная новость для «Акме»: мы наконец сможем избавиться от задолженностей.
— По подпольной ТИПА-работе?
— По коврам.
— Ты хочешь сказать, что можно извлекать прибыль, торгуя коврами? — Я никогда особенно не задумывалась об этом.
— Ты видела журналы заказов? Они набиты битком. Работы больше, чем мы в состоянии выполнить. Всем нужны ковровые покрытия, Чет, а если ты сможешь посвятить часть своего времени выполнению этих заказов, тогда нам не понадобится дополнительная наличность от твоей нелегальной сырной деятельности.
Он протянул мне планшет.
— Всем этим клиентам надо позвонить и обращаться с ними как можно лучше.
— В смысле?
— Улыбайся, болтай, снимай мерки, а я сделаю все остальное.
— Тогда ты и езжай.
— Нет. Большое преимущество «Акме» в том, что Четверг Нонетот — знаменитость класса Z-4 Четверг Нонетот — приходит и разговаривает с вами о ваших половых нуждах. Именно так мы удерживаемся на плаву. Именно так мы можем поддержать всех бывших ТИПА-служащих.
— Да ладно, — усомнилась я, — бывшие знаменитости не занимаются розничной торговлей.
— После катастрофы с фильмом «Дело Джен» Лола Вавум открыла сеть оптовой торговли строительными товарами.
— Она-то да.
Я взяла планшет и уставилась на список. Он был длинный. Бизнес таки двигался. Но внимание Безотказэна внезапно переключилось на что-то другое.
— Это тот, о ком я думаю? — спросил он, глядя в сторону входной двери.
Я проследила за его взглядом. Возле стенда с линолеумом на мягкой подкладке стоял человек в длинном черном пальто. Заметив, что мы на него смотрим, он сунул руку в карман и показал какой-то жетон.
— Черт, — еле слышно выругалась я. — Скользом.
— Может, ему ковер понадобился, — произнес Безотказэн с изрядной долей неуместного оптимизма.
Полковник Скользом был нашим наказанием из ТИПА-1, отдела, осуществлявшего полицейские функции в отношении всех остальных отделов. Скользом прекрасно приспособился к роспуску конторы. Раньше он отравлял жизнь ТИПА-агентам, которых считал коррумпированными, теперь он отравлял жизнь бывшим ТИПА-агентам, которых считал коррумпированными. В прошлом мы с ним не раз скрещивали шпаги, но с момента роспуска — нет. То, что он ни разу не появлялся в «Коврах Акме», мы считали показателем высокого уровня нашей скрытности и секретности. Опять же, возможно, мы себя обманывали. Он мог все о нас знать, но не считать прищучивание мятежных агентов стоящим усилий, особенно при том, что мы действительно предлагали услуги, которые никто больше предлагать не хотел.
Я быстро пошла в переднюю часть магазина.
— Доброе утро, мисс Нонетот, — поздоровался Скользом, с плохо скрытой насмешкой взглянув на мое имя, вышитое на пиджаке над логотипом компании. — Из литературных детективов ТИПА-27 в ковроукладчики? Какое падение, вы не находите?
— Зависит от точки зрения, — весело ответила я. — Всем нужны ковры, но не всем нужно ТИПА. Это визит вежливости?
— Моя жена прочла все ваши книги.
— Это не мои книги, — запальчиво ответила я. — Я не имею к их содержанию никакого отношения, по крайней мере к первым четырем.
— Эти-то ей и понравились больше всего. Насилие, секс, смерть…
— Вы проделали весь этот путь, чтобы сообщить мнение вашей жены о моих книгах?
— Нет, это была дружелюбная часть типа «разбить лед».
— Не работает. Могу ли я заинтересовать вас каким-нибудь напольным покрытием?
— Аксминстер.
— Уж с этим-то мы точно можем вам помочь, — профессионально ответила я. — Гостиная или спальня? У нас есть несколько очень устойчивых к истиранию, шерсть с акрилом, по крайне привлекательным ценам. А на этой неделе у нас акция на подложку и бесплатную укладку.
— Я имел в виду багряный аксминстер, — медленно произнес Скользом, пристально глядя на меня.
Сердце у меня екнуло, но я это удачно скрыла. Багряный аксминстер был, разумеется, вовсе не ковер, хотя, возможно, я и нашла бы такой оттенок аксминстера, если бы поискала. Нет, он имел в виду полуэкзотический сыр, один из тех, которыми я торговала всего-то пару дней назад. Скользом показал мне жетон. Он был из СНУ — Сыронадзорного управления.
— Так вы не за коврами?
— Я знаю, вы склонны к сырной контрабанде, Нонетот. В восемьдесят шестом под «испано-сюизой» обнаружили кусок крапчатого райдера, и с тех пор вас дважды арестовывали за хранение. Второй раз вас поймали с шестью килограммами полосатого дьюрама. Вам повезло, что вас оштрафовали только за хранение, а не за торговлю без лицензии.
— Вы пришли поговорить о моих прошлых прегрешениях?
— Нет. Я пришел к вам за информацией. Хотя сырная контрабанда и незаконна, она не считается особенно важной. СНУ всегда был маленьким отделом, более заинтересованным в собирании пошлины, нежели в отрывании голов безобидным любителям сыра. Все переменилось.
— Да ну?
— Боюсь, что так, — мрачно ответил Скользом. — На рынке появился новый сыр. Нечто настолько мощное, что голова потребителя исчезает в огненном шаре.
— Это синоним для «реально мощный», да?
— Нет, — ответил Скользом с убийственной серьезностью. — Голова жертвы действительно исчезает в шаре огня. Это убийца, Нонетот, и он вызывает привыкание. Это явно лучший и самый мощный сыр из когда-либо созданных.
Это внушало беспокойство. Я никогда не относилась к сырной контрабанде иначе как к безобидному развлечению, источнику наличности для «Акме» и добыванию того, что и так должно быть законно. Если добытый мною сыр кого-то убил, я готова ответить. Имейте в виду, я пробовала большую часть из того, что продавала, и это был в конечном итоге всего лишь сыр. Ладно, от вкуса особенно мощного сыра можно было потерять сознание или язык мог онеметь на неделю, но никогда никого не убивало — до сего момента.
— У этого сыра есть название? — спросила я, прикидывая, не было ли в макинллет веди марв испорченного куска.
— У него есть только код: Х-14. По слухам, он такой мощный, что его приходится приковывать цепями к полу. Нам удалось добыть пол-унции. Лаборант по ошибке уронил его, и вот результат. — Он показал мне фотографию дымящихся развалин. — Это остатки нашей центральной сыроаналитической лаборатории.
Он убрал фотографию и уставился на меня.
Разумеется, я видела некоторое количество Х-14. Он был прикован к полу в кузове Прайсова грузовичка в ночь сырного торга. Оуэн отклонил просьбу хотя бы показать мне его. Я имела с ним дело каждый месяц уже больше восьми лет и никогда не думала, что он из тех, кто сознательно втюхивает нечто опасное. Он был вроде меня: просто любил сыр. Я не стану стучать на него, пока не соберу побольше информации.
— Я ничего не знаю, — сказала я, помолчав, — но могу выяснить.
Казалось, Скользома это устроило. Он протянул мне визитку и сказал каменным голосом:
— Буду ждать вашего звонка.
Развернулся, вышел из магазина к ожидавшему его «рейнджроверу» и укатил.

— У нас неприятности? — спросил Безотказэн, когда я вернулась.
— Нет, — задумчиво ответила я, — неприятности у меня.
— Вот облегчение-то, — выдохнул он.
Я набрала побольше воздуха и задумалась на минутку. Связи с Социалистической Республикой Уэльс не существовало — когда мне требовалось поговорить с Прайсом, приходилось пользоваться коротковолновым передатчиком в условленное время. С этим я ничего не могла поделать в ближайшие сорок восемь часов.
— Итак, — продолжал Безотказэн, вручая мне планшет со списком людей, ожидающих заказов, — как насчет интермедии «знаменитость от „Акме“ укладывает ковры»?
— Как насчет ТИПА-работы? — спросила я. — Как там дела?
— Брек до сих пор возится с диатримами, а ему еще предстоит выследить минимум полдюжины выдающихся химер. У Кола на очереди несколько кусак, и поговаривают об очередной Персонификации высшего зла в Рединге.
Положение становилось отчаянным. Я любила «Акме», но только как великолепное прикрытие и на деле никогда не занималась чем-то имеющим отношение к коврам.
— А мы? Бывшие литтективы?
— По-прежнему ничего, Четверг.
— Как насчет миссис Мотыгги из Старого города? Она, небось, все еще хочет, чтобы мы нашли ее первоиздания?
— Нет, — ответил Безотказэн, — она вчера звонила и сказала, что продает свои книги и заменяет их кабельным телевидением — она хочет смотреть «Самые смешные несчастные случаи с цепными пилами в Англии».
— А мне только что было так хорошо.
— Взгляни правде в глаза, — печально сказал Безотказэн. — Книгам конец. Никто больше не хочет тратить на них время.
— Я тебе не верю, — возразила я, неисправимая оптимистка. — Спорим, если мы отправимся в универмаг «Книгастика!», нам расскажут, что книги по-прежнему расходятся, как горячие пирожки, среди закоренелых приверженцев повествования. На самом деле я спорю на твою жестянку с печеньем, которую ты прячешь у себя под столом, о чем, по-твоему, никто не знает.
— А если ты проспоришь?
— Тогда я проведу день, укладывая ковры и раздувая щеки в качестве знаменитости — продавщицы «Ковров Акме».
На том и порешили. «Акме» располагался в торговом центре на двадцать с чем-то точек, но, вопреки обыкновению, ковры были выставлены только в одной нашей — мы всегда подозревали, что к распугиванию конкурентов приложил руку Кол, но нам не удалось его на этом поймать. Между нами и «Книгастикой!» помещалось три спортивных магазина, торговавших абсолютно одинаковыми товарами по абсолютно одинаковым ценам, поскольку это были три филиала одного и того же магазина, с одними и теми же продавцами. Два дисконтных магазина электротоваров действительно конкурировали, но при этом неким странным образом ухитрялись продавать товары по одинаковой цене, хотя в данном контексте продажа на самом деле означала предложение «краткосрочного обладания на дистанции между магазином и помойкой».

— Хм, — протянула я, когда мы остановились на входе в «Книгастику!» и уставились на стенды в торговом зале, щедро забитые CD, DVD, компьютерными играми, комплектующими и специализированными журналами. — Уверена, когда я последний раз сюда заглядывала, книга здесь была. Извините!
Продавщица остановилась и бессмысленно уставилась на нас.
— Я хотела узнать, есть ли у вас какие-нибудь книги?
— Какие-нибудь что?
— Книги. Ну, знаете… примерно такого размера и набитые словами, выстроенными в особом порядке, чтобы создавать эффект реальности.
— Вы имеете в виду DVD?
— Нет, я имею в виду книги. Они несколько старомодны.
— А! — воскликнула она. — То, что вы имеете в виду, — это видеокассеты.
— Нет, то, что я имею в виду, — это книги.
Мы исчерпали запас ее познаний, поэтому она перешла в режим «по умолчанию»:
— Вам надо поговорить с администратором. Она в кофейне.
— В которой? — спросила я, озираясь.
Кофеен оказалось три, а это был еще не самый крупный филиал «Книгастики!».
— Вон в той.
Мы поблагодарили ее и двинулись мимо подарочных изданий забытых телесериалов шестидесятых годов, которые казались лучше и безопаснее, окутанные розоватым флером воспоминаний.
— Все так неправильно, — сказала я, начиная подозревать, что могу проиграть спор. — Меньше чем пять лет назад это место было полностью занято книгами, и ничем больше. Что за чертовщина?!
Мы добрались до кофейни, но не могли отыскать администратора, пока не заметили, что внутри уже существующей кофейни отгорожена еще одна небольшая кофеенка под названием то ли «Х-пресс», то ли «На ходу», то ли «Больше прибыли».
— Четверг Нонетот, — представилась я администратору по имени Заря.
— Безумно приятно, — ответила она. — Я так любила ваши книги, особенно те, в которых про убийства и беспричинный секс.
— В жизни я не такая, — возразила я. — Мы с моим другом Безотказэном хотели спросить, много ли книг вы продали в последнее время, а если нет, есть ли они у вас или знаете ли вы, что это такое?
— Уверена, несколько штук у нас где-то осталось, — сказала она и походкой деловой женщины повела нас через большую часть магазина.
Мы шли мимо компьютерных комплектующих, канцелярских принадлежностей, шоколада, глобусов с подсветкой и хорошеньких подарочных коробочек и наконец обнаружили единственную полку с давно позабытыми томиками в мягких обложках, полкой ниже подарочных изданий «Крепость и бодрость навынос. Том 1–8» и «Лучшее из маленького и большого», что, по словам Безотказэна, являлось оксюмороном.
— Вот! — сказала Заря, смахивая пыль и паутину. — Полагаю, у нас имеется полное собрание всех когда-либо опубликованных книг?
— Почти, — ответила я. — Спасибо за помощь.

Вот так я и оказалась в фургоне «Акме» вместе с Колом, которого Безотказэн принудил честно отработать день на ниве ковроукладки в обмен на недельную стирку для них с Бетти. Я не была в дороге с Колом уже много лет, ни на предмет стремной дряни, с которой мы разбирались время от времени, ни на предмет связанной с коврами работы, поэтому он был особенно разговорчив. Пока мы ехали на нашу первую укладку, он рассказывал мне о самом последнем задании:
— А я ему и говорю: «Йо, Дракула! Ты пришел посмотреть на затмение вместе с нами?» Видела бы ты его рожу! Он оказался в гробу быстрее, чем из гуся дерьмо, а когда услышал, как мы хохочем, вылез обратно и сказал, сложив руки на груди: «Полагаю, вам это кажется смешным?» А я сказал, что, по-моему, это действительно было смешно, может, самое смешное, что я видел за много лет, особенно потому, что он споткнулся и упал в гроб вперед головой, и вот тогда он распсиховался и попытался меня укусить, так что я вогнал заостренный кол ему в сердце и отсек голову от тела. — Он засмеялся и помотал головой. — Боже, мы едва не лопнули со смеху.
— Мое веселье закончилось бы на стадии заостренного кола, — призналась я, — но мне нравится идея Дракулы, падающего лицом вниз.
— Да он часто так делал. Неуклюжий как черт. А эта фишка с укусом в шею? Он целился в грудь и промахнулся, а теперь прикидывается, будто целился так с самого начала. Стоп. Это не дом восемь?
Это был он. Мы припарковались, вылезли из машины и постучали в дверь.
— Майор? — обратился Кол к очень пожилому мужчине с добрым лицом, ответившему на стук.
Хозяин был невысок и строен и в добром здравии. Его снежно-белые волосы были безукоризненно расчесаны, верхнюю губу украшали карандашные усики, а одет он был в блейзер с вышитой на груди эмблемой полка.
— Да?
— Доброе утро. Мы из «Ковров Акме».
— Великолепно! — сказал майор Оззорнейк, хромая в дом и показывая нам комнату, в которой отсутствовало какое бы то ни было напольное покрытие. — Это пойдет сюда.
— Точно! — сказал Кол. Насколько я уловила, он пребывал в шкодливом настроении. — Моя коллега начнет ковроукладочные операции, тогда как я ознакомлюсь с ассортиментом чая и печенья. Четверг, ковер!
Я вздохнула и обвела взглядом комнату, украшенную полосатыми зелеными обоями и заключенными в рамки изображениями достойных упоминания военных достижений майора — похоже, он был очень грозным солдатом. Стыдно было, что он живет в таком жалком домишке в одном из наиболее запущенных районов Суиндона. С другой стороны, он хотя бы получает новый ковер. Я сходила в фургон и принесла ящик с инструментами, пылесос, зажимы и строительный пистолет и как раз надевала наколенники, когда в комнату вернулись Кол и Оззорнейк.
— Печенье «Апельсиновое»! — воскликнул майор, ставя поднос на подоконник. — Мистер Стокер сказал, что у вас аллергия на все шоколадсодержащее.
— Очень мило с вашей стороны терпеть причудливый и несколько неуважительный юмор моего напарника, — сказала я. — Спасибо.
— Ну, — ласково сказал он, — тогда я вас оставлю.
И потрусил прочь. Как только он вышел, Кол наклонился ко мне и шепнул:
— Видела?!
— Что видела?
Он приоткрыл дверь буквально на волосок и указал на майора, хромавшего по коридору в кухню.
— Его ноги.
Я взглянула, и волосы у меня на загривке встали дыбом. У майора Оззорнейка были причины хромать: из-под низа брючин виднелись копыта.
— Точно, — ответил Кол на мой взгляд. — Раздвоенные.
— Майор Оззорнейк — дьявол?!
— Не-а! — отозвался Кол, хихикая, будто я сморозила глупость. — Будь это Мефистофель, ты бы уж точно узнала об этом. Во-первых, было бы не продохнуть от серной вони и гнили, и мы оказались бы по колено в отлетевших душах проклятых, корчащихся в вечных муках, тогда как их тела раз за разом пронзают зазубренные копья мучителей. А во-вторых, мы бы ни за что не получили «Апельсиновое»; скорее всего, «К чаю» или это, на котором написано «Вкусное», но которое таковым не является.
— Ага, я его тоже ненавижу. Но послушай, если не Сатана, тогда кто?
Кол старательно прикрыл дверь.
— Мелкий бес или младший демон, посланный ускорить падение человечества в вечную реку с отбросами, то есть во чрево ада. Посмотрим, не сумеем ли мы управиться с этим парнем. Глянь в задний дворик и скажи, не видишь ли ты там чего-либо необычного.
Я выглянула в окно, а Кол оглядел комнату.
— Вижу старый ковер, сложенный под навесом для автомобиля, — доложила я, — и почти новехонькую стиральную машину.
— Как выглядит ковер?
— В прекрасном состоянии.
— Совпадает. Взгляни сюда.
Он указал на старую жестянку из-под печенья «Хантли и Палмер», стоявшую на каминной полке. Крышка была наполовину сдвинута, и внутри отчетливо виднелась пачка банкнот.
— Бинго! — воскликнул Кол, извлекая толстую пачку, целиком состоящую из пятидесятифунтовых банкнот — целое состояние. — Это мелкий демон Раум, если не ошибаюсь. Он обрекает людей на вечное проклятье через грех воровства.
— Да ладно! — фыркнула я, настроенная скептично. — Если бы к Люциферу попадали все, кто когда-нибудь что-нибудь стянул, у него было бы больше душ, чем он способен осилить.
— Ты права, — согласился Кол, — параметры греха слегка размылись с годами. Воровство, достойное проклятья, должно быть коварным, трусливым и вызывающим отвращение — например, воровство у очаровательного и беззащитного пенсионера — ветерана войны. Поэтому Раум засовывает настоящего майора Оззорнейка куда-нибудь в шкаф, учитывая его размеры, и оставляет бабло на виду, пока какой-нибудь несчастный олух не попытает счастья. Тот считает себя везунчиком, гуляет несколько ночей напролет и забывает обо всем до Судного дня. А потом — та-дам! У него вынимают глаза ложкой. И еще раз. И еще… и еще…
— Я… уловила. Значит, этот Раум большая шишка?
— Не-а, мелкая рыбешка, — ответил Кол, убирая деньги на место. — Первый круг, десятый престол. Чуть ниже — и он оказался бы во второй иерархии и торчал бы в аду, а не ошивался здесь, пожиная души для Люцифера и пытаясь организовать падение человека.
— А их тут вообще много? — спросила я. — В смысле, демонов, болтающихся в округе и готовых нас искушать?
Кол пожал плечами.
— В Суиндоне? Нет. И станет еще меньше, если я сумею управиться с этим.
Он достал мобильник и набрал номер, затем указал на пол.
— Лучше закрепи эти зажимы, если мы хотим закончить к обеду. Шучу. Ковер ему не нужен, мы здесь только для искушения — помнишь все это барахло на заднем дворе? Але, Бетти? Это папа. У меня в работе пять-пять с десятипрестольником по имени Раум. Не поглядишь в справочнике Уитли, как его изгнать? Спасибо. — Он умолк на секунду, взглянул на меня и добавил: — Может, это был вовсе не Феликс-восемь. Может, это был… Феликс-девять. В конце концов, единственным связующим фактором между Феликсами всегда было только лицо, правильно?
— Дельная мысль, — отозвалась я, удивляясь, как Кол ухитряется оставаться настолько спокойным насчет всей этой заварухи с демоном, что способен в то же время думать о проблеме Феликса.
— Бетти? — произнес Кол в мобильник. — Я на проводе… Холодная сталь? Не проблема. Ты сделала уроки?.. Давай-ка начинай. Еще одно: Безотказэн сказал, что постирает нам, поэтому сними все занавески… Я тоже тебя люблю. Пока.
Он отключился и оглядел комнату на предмет чего-нибудь сделанного из стали. Взял строительный пистолет, пробормотал: «Черт, оцинкованный», — затем порылся в ящике с инструментами. Лучшее, что ему удалось обнаружить, был длинный шуруповерт, но от него пришлось отказаться, поскольку он был хромированный.
— А нельзя просто уйти и разобраться с Раумом потом?
— Не получится, — сказал он, выглядывая в окно в поисках чего-нибудь стального в зоне досягаемости, но ничего не обнаружилось. — Либо мы разберемся с этим клоуном сейчас, либо никогда.
Он приоткрыл дверь и заглянул в щелку.
— Прекрасно, он в гостиной. План таков: ты отвлекаешь его внимание, а я иду на кухню и нахожу что-нибудь стальное, после чего отправляю его обратно во второй круг.
— Что, если ты ошибаешься? — спросила я. — Может, у него какое-нибудь редкое… не знаю… генетическое нарушение, из-за которого у него растут копыта.
Кол пригвоздил меня взглядом.
— Ты когда-нибудь слышала о таком?
— Нет.
— Тогда давай покончим с этим. Надеюсь, там есть сечка для капусты, старинный утюг или еще что-нибудь: со взбивалкой для яиц это будет очень грязная работа.
Кол проскользнул на кухню, а я пошла к двери в гостиную, где майор Оззорнейк смотрел телевизор. Он восседал на диванчике в цветочек с чашкой чая в руке и ломтиком фруктового торта на столике рядом.
— Приветствую, барышня, — дружелюбно сказал он. — Уже закончили?
— Нет, — ответила я, стараясь казаться беззаботной, — но мы собираемся воспользоваться строительным пистолетом, а от него может быть некоторый шум.
— О, это совсем не страшно, — ответил он. — Я, знаете ли, при Тобруке был.
— Правда? И каково там было?
— Шумно, моя дорогая девочка, и выпить по-человечески негде.
— Значит, строительный пистолет — это ничего?
— Воспоминания молодости, дорогая. Стреляйте.
Кол еще не вернулся, поэтому я продолжила:
— Хорошо. Прекрасно. Э-э… а вы не «Ослепленного» смотрите?
— Да, — ответил он, — вариант с Бренданом Фрезером — такой красавчик, но очень смешной.
— Я как-то видела его, — сказала я, чтобы потянуть время, — на обеде в честь фильма «Дело Джен». Он там играл…
— Четверг!
Это был Кол, он звал меня из кухни. Я улыбнулась и сказала майору:
— Извините, я на минутку.
Оззорнейк вежливо кивнул, и я направилась в кухню, которая, как ни странно, оказалась пуста. Кола нигде не было видно. Там было две двери, и к единственному другому выходу, черному ходу, была прислонена швабра. Я уже собиралась открыть холодильник и поискать его там, когда услышала голос.
— Я здесь, наверху.
Я подняла глаза. Кол был пришит к потолку примерно тридцатью ножами, ножницами и другими острыми предметами, воткнутыми по периметру его одежды, отчего он казался жертвой чрезмерно увлекшегося циркового метателя ножей.
— Что ты делаешь? — прошипела я. — Нам надо разбираться с Раумом.
— Что я делаю? Ах, просто любуюсь видом… Нет, чем, по-твоему, я занят?!

«Четверг, — тихо произнес Кол, — думаю, он нас раскусил». 

Я пожала плечами.
— Четверг, — тихо произнес Кол, — думаю, он нас раскусил.
Я обернулась к двери и подскочила от испуга, потому что майор Оззорнейк прокрался в кухню так, что я не заметила. Но это был не субтильный пожилой джентльмен, которого я видела несколько секунд назад; у этого Оззорнейка изо лба торчали два больших рога, глаза были желтые, как у кота, а одет он был в набедренную повязку. Он был строен, мускулист, ярко-красная кожа блестела примерно как у уток, висящих в витрине китайского ресторана. К тому же он сильно пах канализацией.
— Ну-ну, — произнес Раум скрипучим голосом, словно встряхнули жестянку ржавых гвоздей, — Четверг Нонетот. Какой сюрприз! — Он взглянул наверх. — И мистер Стокер, я полагаю. Поверьте, вы очень непопулярны там, откуда я родом!
Я замахнулась на него, но он оказался слишком проворен, и мгновением позже меня впечатало в потолок с такой силой, что штукатурка потрескалась. Я не упала обратно. Меня держало, но не ножами или ножницами, а нездешней силой, да такой, словно небольшой тюлень на грудь уселся.
— Две незапятнанные души, — грустно проворчал Раум. — Для его инфернального величества — бесполезные.
— Предупреждаю, — сказал Кол, мастерски изображая неуместный оптимизм, — сдавайся, и я постараюсь обойтись с тобой помягче.
— МОЛЧАТЬ! — взревел Раум так громко, что два кухонных окна треснули, и разразился утробным демоническим смехом. — Просто чтобы утро не прошло совсем уж впустую, я готов предложить сделку: либо вы оба умираете исключительно мучительной смертью и я отказываюсь от всяческих прав на ваши души, либо один предается мне — и я отпускаю второго!
— Как насчет партии в шахматы? — предложил Кол.
— Э, нет! — усмехнулся Раум, погрозив пальцем. — На это мы больше не попадемся. Ну и кто же это будет?
— Можешь забрать меня, — сказал Кол.
— Нет! — крикнула я, но Раум только рассмеялся.
Он смеялся долго и громко. И еще. Потом еще. Он смеялся так долго, что мы с Колом переглянулись. А Раум все хохотал. От его хохота звенели тарелки и чашки на буфете, дребезжали стаканы, стоявшие вверх дном на сушилке. Еще смех, громче, дольше, сильнее… И вдруг совершенно без предупреждения он разлетелся на миллион крохотных клочков, заполнивших маленькую кухоньку, словно красный туман. Я отклеилась от потолка и рухнула на пол, встретив по пути кухонный стол, который, по счастью, оказался пуст и не слишком крепок. Я слегка обалдела, но, поднявшись, увидела… настоящего майора Оззорнейка, стоявшего там, где только что находился Раум, и все еще сжимающего стальной штык, отправивший демона обратно в ад.
— Хха! — сказал маленький престарелый джентльмен, грозно сверкая глазами. — Холодная сталь в боку им не по вкусу!
Подбородок его покрывала дневная щетина, а одет он был в рваную пижаму, перепачканную землей.
— С вами все в порядке?
— Он думал, что сможет держать меня взаперти в садовом сарае, — решительно ответил пенсионер, — но это же всего пятнадцать ярдов на северо-северо-восток под патио до клумбы с геранью.
— Вы сделали подкоп?
— Да, и успел бы раньше, будь у меня десертная ложка вместо этого.
Он продемонстрировал мне истертую и погнутую чайную ложку.
— Или лопата? — рискнула я.
— Хха! — презрительно фыркнул он. — Лопаты для неудачников. — Он поднял глаза и заметил Кола. — Говорю вам, сэр, слезайте с моего потолка сию же минуту!
— Ничего другого мне так сильно не хотелось бы.
Итак, мы сняли Кола и как смогли объяснили бойкому девяностолетнему старичку, кто такой Раум. Тот понял нас без малейшего труда.
— Боже правый, парень! — воскликнул он наконец. — Ты хочешь сказать, что я убил демона? Это очко в мою пользу, и никакой ошибки.
— К сожалению, нет, — ответил Кол. — Вы просто отослали его во второй круг. Он не появится на земле лет десять — двадцать, вдобавок ему изрядно влетит от Темного.
— Это лучше, чем он заслуживает, — проворчал майор, проверяя коробку с печеньем. — Этот вонючка сожрал все мое «Апельсиновое».
— Кол, — позвала я, указывая на ежедневник, который обнаружила на конторке, — мы не единственные, кому было назначено на сегодняшнее утро.
Они с майором наклонились посмотреть, и мое наблюдение подтвердилось. Это утро было первым из трех дней уловления душ, запланированных Раумом для суиндонских мастеров по вызову, и мы были третьими потенциальными проклятыми. Первого, электрика, Раум вычеркнул и приписал: «Тошнотворно любезен». Следующий должен был установить новую стиральную машину, и рядом с названием фирмы «Уэссекские кухни» Раум поставил три галочки. Я порылась в бумагах на конторке и нашла квитанцию: работу выполнил некто Ганс Поллотенс.
— Проклятье! — выдохнул Кол. — Ненавижу, когда Сатана получает душу. Не поймите меня неправильно, некоторые люди заслуживают вечных мук, но проклятие без возможности прощения — это как пожизненный приговор без права на досрочное освобождение.
Я кивнула, соглашаясь. Сколь бы отвратительно ни было преступление, вечное проклятие — это уже чересчур.
— От всего этого пораженческого вздора меня тошнит до печенок, — проворчал майор Оззорнейк. — Никто не отправится в ад за мой счет. Что, если мы вернем деньги?
Кол щелкнул пальцами.
— Оззорнейк, вы гений! Мистер Поллотенс не присоединится к легиону проклятых, пока реально не воспользуется своим неправедным приобретением. Четверг, звони в «Уэссекские кухни» и выясняй, где он. Нам надо добраться до него раньше, чем он потратит хоть пенни.

Спустя десять минут мы на большой скорости неслись в «Жирного монаха», популярную едальню в средневековом стиле неподалеку от заново отстроенного собора Святого Звлкикса. Я пыталась дозвониться Поллотенсу на мобильник, но тот был выключен, и когда я объяснила, что из дома майора Оззорнейка пропала существенная сумма, директор «Уэссекских кухонь» пришел в ужас и пообещал встретиться с нами на месте.
Ресторан был набит битком, поскольку собор Святого Звлкикса был только что выдвинут на звание первого места типа «загляните, если хотите, но заметьте, никто вас не принуждает» для молитвы/созерцания/медитации ВСБ, и множество последователей/адептов/отдаленно заинтересованных представителей единой унифицированной веры обедали и обсуждали способы наилучшего использования новой мультиверы для ошеломляющего добра.
Как только мы открыли дверь, Кол гаркнул своим самым повелительным тоном: «Ганс Поллотенс!» — и в наступившей тишине мужчина в темно-синем комбинезоне помахал нам из-за деревянной тарелки с хлебом и мясной подливкой.
— Проблемы? — спросил он, когда мы подошли.
— Могут возникнуть, — отозвался Кол. — Вы заплатили за еду из денег, которые стянули у майора Оззорнейка?
— Какого хрена! — воскликнул тот, поднимаясь.
Кол с легкостью усадил его обратно.
— Послушайте, — негромко сказал он, — мы не из полиции, и нам плевать на деньги и на вас тоже, но нам не плевать на вашу душу. А теперь скажите нам: вы потратили хоть каплю наличных или нет?
— Скажите, как мило! — прорычал Поллотенс. — Пропадают деньги, поэтому вы обвиняете рабочего человека.
— Поллотенс? — произнес мятый и неопрятный человек в мятом и неопрятном костюме, только что подошедший к нам. — Это правда, что они говорят?
— Вы кто?
— Мистер Зарания Сбросс из «Уэссекских кухонь», — сказал неопрятный человек, протягивая нам визитку. — Должен сказать, я шокирован и просто в ужасе от поведения нашего служащего. Сколько он украл?
— Послушайте, вы… — начал Поллотенс, зверевший с каждой секундой, отчего мистер Сбросс зажмурился и спрятался за Кола. — Я не ворую у людей. Ни у клиентов, ни у пенсионеров, ни у вас, ни у кого!
— Вам должно быть стыдно! — наполовину высунулся из-за Кола Сбросс. — Вы уволены, и не рассчитывайте на рекомендации.
— Откуда мы знаем, что это не вы их взяли? — спросил Поллотенс.
— Я?! — задохнулся Сбросс. — Да как вы смеете!
— Сегодня утром вы заявились с неожиданной проверкой моей работы, а вы скользкий кусок дерьма. Я говорю, что украли вы!
— Возмутительное обвинение! — взвыл Сбросс, угрожающе тыча пальцем в его сторону. — Вы больше ни одной стиральной машины в этом городе не поставите, более того, я почту своим долгом, нет, удовольствием проследить, чтобы вас посадили за это гнусное преступление. Тысячу фунтов! У ветерана войны! Вы заслуживаете всего, что вам причитается!
На миг воцарилась тишина.
— Мистер Сбросс, — сказал Кол, — мы ни разу не упомянули, сколько пропало. Как я говорил присутствующему здесь мистеру Поллотенсу, нам плевать на деньги, мы здесь, чтобы спасти душу от мук вечного проклятия. Это была дьявольская ловушка, подстроенная одним из подручных Сатаны. Если вы забрали деньги, но еще не потратили их, просто опустите их в ближайший ящик для пожертвований, и ваша душа чиста. Если же вы потратили хоть сколько-то наличных, то вам уже никто и ничто не поможет.
Я обернулась к Поллотенсу.
— Простите, что несправедливо обвинили вас, сэр. Если вам нужна работа, звоните мне в «Ковры Акме» в любое время.
И мы вышли, по пути оттолкнув Сбросса. Его трясущаяся рука опустилась на спинку стула. Он побледнел и взмок, дрожа от страха, естественного для человека, обрекшего себя на вечный адский огонь и знающего это.

Мы перестелили майору Оззорнейку весь дом лучшими коврами, какие у нас были. Мы также сходили для него в магазин, постирали и купили две дюжины упаковок апельсинового печенья. После этого мы втроем сидели и болтали полвечера, попивая чай и рассказывая байки. Мы расстались лучшими друзьями и оставили наши телефоны у него на холодильнике, чтобы он мог с нами связаться, если ему что-нибудь понадобится. Я даже предложила позвонить Полли, если ему захочется пообщаться.
— Никогда не думала, что укладывание ковров может быть таким веселым занятием, — сказала я, когда мы наконец уехали.
— Я тоже, — отозвался Кол. — Как ты думаешь, Безотказэн взбесится, что мы выполнили этот заказ бесплатно и он занял у нас весь день?
— Не-а, — улыбнулась я в ответ. — Уверена, он будет в восторге.

Глава 29
Век расшатался

Меня никогда не хватало на осмысление беспечной склонности времени к парадоксам. Мой отец не существовал, однако я родилась, и путешествия во времени не изобрели, но все-таки надеялись, что изобретут. В данный момент существовало два варианта Пятницы, и я несколько раз встречалась с ним и с самой собой в прошлом… или в будущем? Когда я думала об этом, у меня начинала тупо болеть голова.

— Как работа? — спросил Лондэн, когда я вошла в дверь.
— Очень весело, — ответила я. — Бизнес напольных покрытий определенно идет в гору. А у тебя как дела?
— Тоже неплохо. Много сделал.
— В «Переулках судьбы»? — спросила я, по-прежнему надеясь на Хитроу-Шкодда и помня, что послала ему записку в «Бананы для Эдуарда», чтобы он сменил книжку.
Он обошелся мне в тысячу книгиней, и я была крепко уверена, что он стоит этих денег.
— Нет, я работал над Коловым стремным самоучителем «Коллекционирование неупокоенных мертвецов».
Проклятье и еще раз проклятье!
Я припомнила новость, услышанную в трамвае по пути домой.
— Слушай, ты не в курсе, о чем «Обращение к народу» Редмонда Почтаара?
— По слухам, там будет про Запас глупости. Очевидно, ближайшие советники измыслили план, который покончит с излишками таким способом, что не повредит экономике, а может, и создаст новые деловые возможности.
— С этим он побьет все рекорды. Я только надеюсь, что он не нагенерирует еще больше глупости… знаешь, как глупость порождает сама себя. Как девочки?
— Хорошо. Я как раз играю со Вторник в «Эрудита». Думаешь, с ее стороны это жульничество — использовать Нонетотову геометрию для соединения двух клеток, утраивающих количество очков в слове, при помощи слова всего из шести букв?
— Думаю, да. Где Дженни?
— Устроила палаточный лагерь на чердаке.
— Опять?
Что-то снова засвербело у меня в голове. Что-то, что я должна была сделать.
— Лонд?
— Ау?
— Ничего. Соображу.
За дверью кто-то стоял, и они постучали, а не позвонили, что всегда несколько зловеще. Я открыла дверь, и там стоял Пятница, по крайней мере, его аккуратно подстриженная небубнящая версия. Он был не один — с ним были двое его друзей из Хроностражи, и вид у всех троих был довольно серьезный. Несмотря на щегольскую голубую униформу, все трое выглядели слишком юными, чтобы пить или голосовать, не говоря уже о таком ужасно ответственном занятии, как скольжение в потоке времени. Это было все равно что позволить двенадцатилетнему ребенку сделать тебе эпидуральную анестезию.
— Привет, Душистый Горошек! — сказала я. — Это твои друзья?
— Это коллеги, — подчеркнуто поправил он. — Мы по официальному делу.
— Боже! — воскликнула я, стараясь не вести себя покровительственно по отношению к нему и с треском проваливаясь. — Хотите молока с печеньем?
Но Пятница, похоже, был не в настроении по части молока… или печенья.
— Не сейчас, мам. Мы все еще не изобрели путешествия во времени.
— Может, это не ваших в силах. Или попросту невозможно.
— Сюда мы явились с помощью этой технологии, — ответил Пятница с безупречной логикой, — значит, возможность существует, неважно, насколько она мала. У нас все наличные агенты натянуты поперек потока времени и вручную обшаривают все потенциальные зоны открытия. Итак, где он?
— Твой отец?
— Нет, он. Другой Пятница, иной я.
— Ты не знаешь? Но разве это все не древняя история?
— Время идет не так, как должно. Было бы все как надо, мы бы уже разобрались. Так где он?
— Вы пришли заменить его?
— Нет, мы просто хотим поговорить.
— Он репетирует со своей группой.
— Не репетирует. Ты удивилась бы, узнав, что группы под названием «Дерьмовочка» не существует?
— О нет! — Меня аж передернуло. — Неужели он все-таки назвал ее «Задроты»?
— Нет-нет, мам. Группы не существует.
— Он точно занят своей музыкой, — заверила я его, приглашая всех троих внутрь и снимая телефонную трубку в прихожей. — Я позвоню Тобиному папе. Они репетируют у них в гараже. Это очень удобно: оба немного глуховаты.
— Тогда нет особого смысла им звонить, правда? — сказал наиболее нахальный из Пятницыных друзей.
— Как тебя зовут?
— Найджел, — ответил тот слегка пристыженно.
— Никто не любит умников, Найджел.
Я продолжала на него смотреть, и он отвел взгляд, притворившись, будто обнаружил пылинку на мундире.
— Але, это папа Тоби? — сказала я, когда меня соединили. — Это мама Пятницы… Нет, я не такая, подобное происходит только в книге. Я хотела спросить: мальчики играют у вас в гараже?
Я взглянула на Пятницу и его друзей.
— Уже как минимум три месяца не играют? Я не знала. Спасибо, и доброй ночи.
Я повесила трубку.
— Так где же он? — спросила я.
— Мы не знаем, — ответил другой Пятница, — а поскольку он свободный радикал и передвижения совершенно не зависят от СИЛ, то мы не можем узнать, где он и когда. Он прекрасно разыгрывал ленивого тупого подростка и обманул нас всех, а особенно тебя.
Я прищурилась. Это был новый поворот.
— Что ты говоришь?
— Мы получили новую информацию и думаем, что Пятница может на самом деле вызывать неоткрытие технологии, сговорившись со своим будущим «я» опрокинуть Хроностражу!
Я начала сердиться.
— Звучит как давленая какашка, придуманная вами, чтобы его заменить.
— Я серьезно, мам. Пятница — опасный исторический фундаменталист, который пойдет на все ради достижения собственной узкой цели — удержать время в том виде, в каком оно должно было идти изначально. Если мы его не остановим, тогда вся история свернется и ни от кого из нас ничего не останется!
— Если он так опасен, — медленно произнесла я, — то почему вы его не устранили?
Пятница глубоко вздохнул.
— Мам… как бы… ну… Он младшая версия меня и будущего генерального директора. Если мы избавимся от него, то избавимся от себя самих. Он умен, в этом ему не откажешь. Но если он может остановить открытие путешествий во времени, тогда он в первую очередь знает, как они были изобретены. Нам надо с ним поговорить. Так где он?
— Я не закладываю собственного сына, сынок, — сказала я и сама удивилась тому, как странно это прозвучало.
— Я твой сын, мам.
— И тебя бы я тоже не заложила, Душистый Горошек.
Пятница шагнул вперед и слегка повысил голос.
— Мама, это важно. Если ты имеешь представление о том, где он находится, тогда тебе придется нам сказать. И не зови меня Душистым Горошком при моих друзьях.
— Я не знаю, где он… Душистый Горошек… а будешь разговаривать со мной таким тоном, отправишься к себе в комнату.
— Это важнее комнаты, мама.
— Мам. Правильно — «мам». Пятница всегда называл меня «мам».
— Я — Пятница, мам, твой Пятница.
— Нет, — сказала я, — ты другой Пятница — тот, кем он мог бы стать. И знаешь, мне кажется, я предпочту того, который едва разговаривает и думает, что мыло — это тип телешоу.
Пятница сердито воззрился на меня.
— У тебя есть десять часов, чтобы его выдать. Укрывание временно го террориста — серьезное преступление, и наказание невыразимо неприятное.
Его угрозы меня не впечатлили.
— Ты уверен, что знаешь, что делаешь? — спросила я.
— Конечно!
— Тогда он по определению тоже. Почему бы тебе не взять своих ТИПА-двенадцатых приятелей и не пойти поиграть во временно м потоке до ужина?
Пятница издал классическое «хррмпф», развернулся на каблуках и отчалил, его друзья поспешно последовали за ним.
Я закрыла дверь и присоединилась к Лондэну, подпиравшему лестничную опору в прихожей. Он слышал каждое слово.
— Тыковка, что же за чертовщина здесь творится?
— Сама точно не знаю, милый, но я начинаю думать, что Пятница выставил нас обоих на посмешище.
— Который Пятница?
— Волосатый, который много бурчит. Он в итоге не сонный никчемушник — он исторический фундаменталист, работающий под прикрытием. Нам нужны кое-какие ответы, и, по-моему, я знаю, где их искать. Может, Пятница и перехитрил своих родителей, СИЛ и половину Хроностражи, но есть один человек, которого никогда еще не удавалось одурачить ни одному мальчику-подростку.
— И это…?
— Его младшая сестра.

— Не верится, что вам потребовалось столько времени, чтобы сообразить, — сказала Вторник, согласившаяся сдать брата за взятку в виде нового велосипеда, подарочный сертификат на тридцать фунтов в МатеМир и лазанью три ужина подряд. — Он и на Барни Плотца не наступал — он подделал письма и телефонный звонок. Ему требовалось время для проведения, как он это называл… расследований. Я не знаю, в чем они заключались, но он много времени торчал в публичной библиотеке и у бабушки.
— У бабушки?! Почему у бабушки? Он же любит поесть.
— Не знаю, — сказала Вторник, плотно поразмыслив над этим. — Он говорил, это имеет какое-то отношение к Майкрофту и хронупции невообразимых масштабов.
— Этому парню, — мрачно буркнула я, — придется многое объяснить.

Глава 30
Теперь зима

Одной из величайших бесполезных трат денег в последние годы был «противокарный щит», призванный оградить человечество (или по самой меньшей мере Британию) от не в меру усердного божества, жаждущего очистить население от греха. Изначально финансируемый канцлером Хоули Ганом проект был остановлен после его бесславного падения. Замороженная, но не забытая сеть передающих башен по-прежнему лежала, разбросанная по всей стране, молчаливым напоминанием о гановском странном и довольно затратном правлении.

Мама открыла дверь на наш стук и, похоже, слегка удивилась, увидев нас в полном составе. Мы с Лондэном были здесь, как озабоченные родители, разумеется, а Вторник — потому что она единственная была способна разобраться в Майкрофтовой работе, если понадобится.
— Уже время воскресного обеда? — спросила мама.
— Нет, мама. Пятница здесь?
— Пятница? Бога ради, нет! Я не видела его уже больше…
— Все в порядке, ба, — донесся из гостиной знакомый голос, — конспирация больше не нужна.
Это был Пятница — наш Пятница, бурчащий, вонючий, про которого мы еще час назад и помыслить не могли, что он знает слово «конспирация», не говоря уже о способности его произнести. Он изменился. Стал держаться куда более прямо. Возможно, потому, что не волочил ноги при ходьбе и смотрел прямо на нас, когда разговаривал. Несмотря на это, он по-прежнему казался печальным подростковым штампом: прыщи, длинные нечесаные волосы и одежда такая мешковатая, что из ткани, пошедшей на нее, можно было одеть еще троих и еще осталось бы на занавески.
— Почему ты не рассказывал нам, что происходит? — спросила я.
— Вы бы не поняли.
Я пригвоздила его своим лучшим взглядом из серии «сынок, у тебя большие неприятности».
— Ты удивишься, сколько всего я могу понять.
— Ладно. — Он набрал побольше воздуху. — Вы слышали, что Хроностража сейчас использует технологию путешествий во времени на основе почти точного знания, что она изобретена в будущем?
— Принцип я улавливаю, — осторожно ответила я, по-прежнему не понимая, как можно использовать то, что еще не изобретено.
— Как ни странно, — объяснил Пятница, — принцип разумный. Многие вещи происходят только потому, что забавная человеческая склонность к предвзятым мнениям изменяет результат. Проще говоря, если мы убедим себя, что нечто возможно, оно становится таковым. Это называется шредингеровским принципом «Ночной лихорадки».
— Не понимаю.
— Это несложно. Если ты отправляешься смотреть «Лихорадку субботнего вечера», ожидая словить кайф, то все будет зашибись. Однако если ты рассчитываешь увидеть какую-нибудь фигню, то тоже так и будет. Таким образом, «Лихорадка субботнего вечера» может существовать в двух взаимно противоположных состояниях одновременно, исключительно за счет веса наших ожиданий. Из этого принципа мы можем логически вывести, что любыми противоположными состояниями можно управлять посредством человеческих ожиданий — даже, как в случае с ретродефицитной инженерией, применением в настоящем времени технологии, изобретенной в будущем.
— По-моему, я понимаю, — сказал Лондэн. — Это работает в отношении любого фильма с Джоном Траволтой?
— Только с теми, где наличествует актерская игра, — ответил Пятница, — типа «Криминального чтива» или «Без лица». «Поле битвы — Земля» не катит, потому что фильм дрянь независимо от того, насколько ты собираешься его полюбить, а «Достать коротышку» не годится, потому что на тебя будут сильно давить, чтобы он тебе не понравился независимо от любых предвзятых мнений.
— Красивый принцип, — с восхищением сказала я. — Твой?
— К сожалению, нет, — улыбнулся Пятница. — Как бы мне ни хотелось его присвоить, честь принадлежит интеллекту, далеко превосходящему мой, — Вторник. Далеко пойдешь, сестренка.
Вторник поежилась от радости, получив комплимент от старшего брата, но реального смысла во всем этом по-прежнему не было.
— Так какое же отношение это имеет к Майкрофту и путешествиям во времени?
— Самое прямое, — ответил Пятница. — Чудовищно сложные технологии, используемые Хроностражей для питания временны х двигателеи, противоречат одному базовому принципу, лежащему в основе науки: беспорядок всегда остается прежним либо увеличивается. Проще говоря, можно сунуть свинью в машину, чтобы получить сосиску, но нельзя сунуть в машину сосиску, чтобы получить свинью. Это второй закон термодинамики. Одно из самых устойчивых приобретений нашего понимания физического мира. Нельзя повернуть вспять стрелу времени, чтобы сделать что-то неслучившимся — например, вернуть омлет в исходное состояние или отменить историческое событие.
— Рецепт возвратного омлета, — пробормотала я, внезапно припоминая семейный ужин времен истории с «Джен Эйр». — Он писал его на салфетке, а Полли заставила его остановиться. Они еще поспорили — вот так я это помню.
— Правильно, — сказал Пятница. — Рецепт на самом деле был уравнением, показывавшим, как можно изменить второй закон термодинамики, чтобы сделать возможной обратимость стрелы времени. Чтобы можно было распечь пирог с почти захватывающей дух простотой. Рецепт возвратного омлета лежит в основе обращения потока времени — без него путешествий во времени не существует!
— То есть, — медленно произнесла я, — вся способность Хроностражи передвигаться во времени зиждется на обретении ими рецепта?
— В том-то и дело, мам.
— Так где же он? — спросил Лондэн. — С точки зрения логики он должен все еще существовать, или вероятность путешествий во времени падает до нуля. Поскольку твое будущее «я» всего двадцать минут назад заглянуло к нам с завуалированными угрозами, остается шанс, что он будет открыт за некоторое время до Конца Времен — где-то в течение ближайших сорока восьми часов.
— Верно, — сказал Пятница. — Этим-то мы с Полли и занимались последние две недели — пытались найти, куда Майкрофт его положил. Как только я получу рецепт, я смогу его уничтожить: вероятность путешествий во времени падает до нуля, и для Хроностражи звучит «Спокойной ночи, Вена».
— Зачем это тебе?
— Чем меньше ты знаешь, мам, тем лучше.
— Говорят, ты опасный исторический фундаменталист, — добавила я осторожно, — временной террорист.
— Им и положено так говорить. С тем Пятницей, с которым ты общалась, все в порядке. Он выполняет приказы, но не знает того, что знаю я. Если бы знал, сам бы пытался уничтожить рецепт, так же как я. Стандартная Историческая Линия — чушь собачья, они всего лишь пытаются защитить свои дутые темпоральные кресла.
— Откуда ты знаешь?
— Я становлюсь генеральным директором в тридцать шесть. За год до пенсии, в семьдесят восемь, меня вводят в Звездную палату Хроностражи — правящую элиту. И вот там я узнаю нечто столь ужасное, что, если это станет достоянием общественности, контора накроется в одно мгновение. А временной бизнес приносит минимум шестьсот миллиардов в год.
Пятница кивнул и перевел дух.
— Кто-нибудь заметил, что короткие периоды внимания порождают у населения определенную вялость?
— А то, — отозвалась я, закатывая глаза и думая о бесконечном падении Читометра. — Никто больше не читает книг — предпочитают отупляющее созерцание легкоусвояемого телемусора и сплетни про знаменитостей.
— Именно, — подхватил Пятница. — Дальновидность размылась. Мы не способны заглянуть дальше чем на полгода вперед, краткосрочность, как по волшебству, отодвигает нашу цель. Но дело в том, что так быть не должно — тому есть причина. Временны е двигатели не просто потребляют огромные количества энергии — они работают от времени. Не в смысле пунктуальности, а от самого времени. Временной скачок даже на несколько минут требует бесконечно малого количества отвлеченного понятия. Не твердого вещества времени, но мягкого, за счет которого факты прочно держатся в маленьком коконе длящегося события — Настоящем.
— О-о-о-ох! — выдохнула Вторник, первой уловившая суть. — Они подтачивали Настоящее!
— Именно, сестренка. — Пятница откинул волосы со лба. — Короткое Настоящее есть прямой результат бездумного хищничества Временно й промышленности. Если Хроностража продолжит в том же духе, через несколько лет Настоящего вообще не останется и мир погрузится в темную эпоху вечной неопределенности.
— Хочешь сказать, что телевидение станет еще хуже?! — спросил Лондэн.
— Гораздо хуже, — мрачно ответил Пятница. — При нынешнем уровне эрозии Настоящего через год «Самаритянин отдает почку» будет считаться вершиной научной эрудиции. Но легкоусвояемое телевидение не причина — оно следствие. Короткое Настоящее также провоцирует постепенный коллапс долгосрочного планирования, и человечество будет медленно загонять себя в нисходящую спираль беззаботного своекорыстия и краткосрочного мгновенного удовлетворения.
Мы переваривали услышанное в мрачном молчании. Теперь мы все поняли. Короткие периоды внимания, общее чувство неудовлетворенности, ни терпимости, ни уважения, ни правил. Краткосрочность. Неудивительно, что мы наблюдали свободное падение Потусторонних рейтингов чтения. Короткому Настоящему ненавистны книги; они требовали слишком много мыслительных усилий при недостаточном удовлетворении. Это вернуло нас к необходимости срочно отыскать рецепт, где бы он ни находился: без возвратного омлета не будет ни путешествий во времени, ни хищнического разграбления Настоящего и мы сможем смотреть в более светлое будущее долгосрочной мысли — и больше читать. Все просто.
— Не следует ли вынести это на всенародное обсуждение? — спросил Лондэн.
— И чего мы этим добьемся, пап? Хроностраже не придется опровергать, что сокращение Настоящего вызвано людьми, — им достаточно будет посеять сомнение. Они всегда будут отрицать Короткое Настоящее, а дебаты сделаются такими долгими и нудными, что к моменту осознания проблемы нам уже попросту ничего не захочется с этим делать. Вопрос не для обсуждения — Хроностража не должна заполучить этот рецепт. Я ставлю на это свою карьеру. И поверьте, это была бы блестящая карьера.
После речи Пятницы воцарилось молчание. Разумеется, мы все понимали, что он прав, но я также думала, как я им горжусь и как приятно слышать такое красноречие и нравственно ясные слова от неряшливого и растрепанного существа, которое к тому же носит футболку с надписью «Уэйн Скунс — говнюк».
— Если бы только Майкрофт был жив, — вздохнула Полли, нарушая молчание, — можно было бы спросить его, куда он положил этот рецепт.
И тут до меня дошло.
— Тетя, — сказала я, — пойдем со мной. Пятница, ты тоже.

Уже смеркалось, и последние лучи вечернего света били в пыльные окна Майкрофтовой мастерской. В сумерках она казалась почему-то еще более ветхой.
— Сколько воспоминаний! — вздохнула Полли, ковыляя по бетонному полу под руку с Пятницей. — Какая жизнь! Действительно, какая жизнь. Я не была здесь с тех пор, как он… Вы понимаете.
— Не пугайся, — сказала я ей, — но я видела Майкрофта здесь дважды за последние два дня. Он вернулся сообщить нам о чем-то, и до сих пор я понятия не имела о чем. Полли?
Она уставилась в сумрачную пустоту мастерской, и глаза ее наполнились слезами. Я проследила за ее взглядом и, когда глаза мои привыкли к полумраку, тоже его увидела. Плотность у Майкрофта была низкая, цвет, казалось, вытек из его тела. Он едва присутствовал.
— Привет, Поль, — негромко пророкотал он, улыбаясь, — ты просто сияешь!
— Ох, Крофти! — прошептала она. — Ты такой выдумщик! Я трясущаяся развалина, которой пора на свалку. Но я так по тебе скучала!
— Майкрофт, — почтительно шепнула я, — не хочу отрывать тебя от жены, но время дорого. Я знаю, зачем ты вернулся.
— То есть это не Фаркитт и не стулья?
— Нет, это из-за рецепта возвратного омлета.
— Нам нужно знать, — добавила Полли, — где ты его оставил.
— И это все? — рассмеялся Майкрофт. — Боже мой… Я положил его в карман пиджака!
Он начал таять, и голос его звучал гулко и пусто. Его послежизнь почти закончилась.
— А потом?
Он еще потускнел — я опасалась, что, если моргну, он пропадет совсем.
— Какого пиджака, милый? — спросила Полли.
— Того, что ты подарила мне на Рождество, — донесся потусторонний шепот. — Синего… в крупную клетку.
— Крофти?
Но он исчез. Мы с Пятницей метнулись поддержать Полли, у которой подогнулись колени.
— Черт! — воскликнул Пятница. — Когда он появится в следующий раз?
— Не появится, — ответила я. — Это все.
— Тогда мы ничуть не ближе к разгадке. Я перерыл всю его одежду — нет в его шкафу пиджака в синюю клетку.
— И это вполне закономерно, — сказала Полли. Ее глаза блестели от слез. — Он оставил пиджак на «Геспере». Я в то время его бранила, а теперь понимаю, зачем он это сделал.
— Мам, ты что-нибудь понимаешь?
— Да, — улыбнулась я. — Это там, где Хроностража его не достанет. В тысяча девятьсот восемьдесят пятом году, прежде чем с помощью Прозопортала отправить Полли в «Как облако бродил я, одинокий», Майкрофт испытал его на себе. Пиджак ровно там, где он его оставил, — в зубах атлантического шторма внутри стихотворения Генри Лонгфелло «Крушение „Геспера“».
— В Книгомирье?
— Именно, — ответила я, — и ничто, повторяю, ничто не заставит меня вернуться туда. Через два дня Хроностражи не станет, и начнется медленное восстановление Настоящего. Ты молодец, Душистый Горошек.
— Спасибо, мам, но, пожалуйста, не называй меня Душистым Горошком.

Глава 31
Как потратить Запас глупости

Первый исполненный осознанной мудрости коренной поворот в политике Партии здравого смысла заключался в отказе от плановых заданий, сводных таблиц и попыток перевести сложные человеческие проблемы в цифры на графике, с которыми можно быстро и легко разобраться путем «инициатив». Заявляя, что важные конторы типа Министерства здравоохранения должны сосредоточиваться на «заботе», а не на «администрировании», Партия здравого смысла продавила закон, суть которого звучала так: «Если нам потребовалось десять лет, чтобы залезть в дерьмо, то, чтобы выбраться оттуда, нам потребуется двадцать лет — и этот путь начинается сейчас».

Мы остались у мамы на ужин, хотя под «ужином» в данном контексте подразумевался случайный набор пищевых продуктов, побросанных в произвольном порядке в большую кастрюлю и варившихся ровно столько, сколько нужно, чтобы вкус ушел и не вернулся. Из-за этого мы пропустили «Обращение» Редмонда Почтаара, но не особенно обеспокоились этим, поскольку предыдущее обращение, подобно всем прочим, было невероятно скучное, но умное и жизненно важное. Как же здорово было снова разговаривать с Пятницей на равных! Я и забыла, какой он на самом деле славный. Не теряя времени, он объяснил мне, что ему придется оставаться под прикрытием ленивого олуха, пока Хроностража не прекратит операции, — это означало, что мне не стоит даже пытаться будить его до полудня, а то и до двух пополудни в выходные.
— Как удобно, — заметила я.
Вторник, уже некоторое время предававшаяся размышлениям, наконец спросила:
— А разве Хроностража не может отправиться назад в тот промежуток времени, когда дедушка Майкрофт уже написал рецепт, но еще не оставил его на «Геспере»?
— Не волнуйся, — подмигнул Пятница, — это всего двадцать восемь минут, и старший я прикрыл их на том конце. От нас требуется только позаботиться, чтобы рецепт оставался в «Крушении „Геспера“». Мы можем выиграть эту битву исключительно за счет бездействия, что меня как подростка вполне устраивает.
Только по пути домой я внезапно вспомнила о Дженни.
— О боже! — в панике воскликнула я. — Мы оставили Дженни дома одну!
Лондэн взял меня за руку, сжал ее, и я почувствовала, как мне на плечо легла рука Пятницы.
— Все в порядке, милая, успокойся. Мы оставили ее с миссис Боллуан-Котл.
Я нахмурилась.
— Нет, не оставили. Ты сказал, что она строила палаточный лагерь на чердаке. Вышли мы сразу же. Как мы могли забыть?
— Любимая, — глубоко вздохнул Лондэн, — Дженни не существует.
— Что ты говоришь?! — Я даже подавилась от подобной глупости. — Разумеется, Дженни существует!
— Папа прав, — успокаивающе произнес Пятница. — Дженни никогда не было.
— Но я же помню ее…
— Это Аорнида, мам, — внесла свою лепту Вторник. — Она наградила тебя этой навязчивой идеей семь лет назад, и нам не удается от нее избавиться.
Меня охватила паника.
— Не понимаю… Я же помню про нее все! Ее смех, каникулы, тот раз, когда она свалилась с велосипеда и сломала руку, ее рождение — вообще все!
— Это Аорнида так тебе отомстила, — сказал Лондэн. — Когда она не сумела стереть из твоей памяти меня, она оставила тебе Дженни, за что и мотает свой тридцатилетний срок.
— Сука! — взревела я. — Я убью ее за это!
— Выбирай выражения, мам, — подала голос Вторник, — мне же всего двенадцать. Кроме того, даже если ты ее убьешь, мы подозреваем, Дженни останется при тебе.
— О ч-черт! — Соображение постепенно вытесняло смятение и ярость. — Так вот почему она никогда не появляется за столом!
— Мы делаем вид, что Дженни существует, дабы минимизировать вероятность приступа, — пояснил Лондэн. — Вот почему мы сохраняем ее комнату как есть, и вот почему ты натыкаешься на ее вещи по всему дому — это чтобы, оставшись одна, ты не впадала в панику, что потеряла дочь.
— Злобная маленькая корова! — пробормотала я, потирая лицо. — Но теперь, когда я знаю, мы можем что-то с этим поделать.
— Все не так просто, любимая, — отозвался Лондэн с печалью в голосе. — Аорнида поистине злопамятна. Через несколько минут ты все начисто забудешь и снова будешь уверена, что у тебя есть дочь по имени Дженни.
— То есть, — медленно проговорила я, — я уже так делала?
Мы припарковались у нашего дома, и Лондэн заглушил двигатель. В машине повисло молчание.
— Иногда приступов не бывает по нескольку недель, — негромко произнес Лондэн, — в иные времена случаются по два-три в час.
— Так ты поэтому работаешь дома?
— Да. Мы же не можем допустить, чтобы ты каждый день ходила в школу, рассчитывая забрать дочку, которой нет.
— Значит… ты объяснял мне все это и раньше?
— Много раз, милая.
Я тяжело вздохнула.
— Я чувствую себя законченной кретинкой, — тихо сказала я. — Это первый приступ за сегодня?
— Третий, — ответил Лондэн. — Это была трудная неделя.
Я оглядела своих родных — все они смотрели на меня с такой нежностью и беспокойством о моем благополучии, что я разрыдалась.
— Все в порядке, мам, — сказала Вторник, держа меня за руку, — мы позаботимся о тебе.
— Вы самая лучшая, самая любящая, самая заботливая семья, какая только есть на свете, — произнесла я между всхлипами. — Простите, если я в тягость.
Они дружно велели мне не быть такой дурой. Я велела им не выражаться, и Лондэн выдал мне свой платок промокнуть слезы.
— Итак, — сказала я, вытирая глаза, — как же это работает? Как я перестаю помнить тот факт, что Дженни не существует?
— У нас свои способы. Дженни ночует у Ингрид, годится?
— Годится.
Он наклонился ко мне и поцеловал, потом улыбнулся и обратился к ребятам:
— Давайте, команда, ваш выход.
Пятница сильно ткнул Вторник под ребра. Она взвизгнула.
— Это еще за что?!
— За вредность!
— Я лучше буду врединой, чем тупицей. И более того, «Урановая коза» — фуфло, а Уэйн Скунс не смог бы сыграть на гитаре даже ради спасения собственной жизни!
— Ну-ка повтори!
— А ну прекратите, оба! — раздраженно прикрикнула я. — По-моему, Пятница сегодня доказал, что он не тупица, в этой истории с коротким Настоящим, поэтому просто прекратите. Вот так. Я знаю, бабушка чем-то нас кормила, но не хочет ли кто-нибудь нормальной еды?
— В холодильнике есть пицца, — сказал Лондэн, — можем ее съесть.
Мы вылезли из машины и двинулись к дому под перебранку Пятницы со Вторник.
— Вредина.
— Тупица.
— Вредина.
— Тупица.
— Я сказала прекратить.
Внезапно я кое-что вспомнила.
— Лонд, а где Дженни?
— Ночует у Ингрид.
— Ах да. Опять?
— Эти двое не разлей корыто.
— Да уж, — нахмурилась я, — не разлей корыто.

Безотказэн позвонил за ужином. Это было необычно для него, но не совсем неожиданно. Мы с Колом слиняли из «Акме», будто нашкодившие пятиклассники, так как не хотели, чтобы нам попало за стоимость ковра для майора Оззорнейка, не говоря уже о том, что это заняло у нас обоих весь день и больше мы ничего не сделали.
— Плохо дело, — начал Безотказэн чрезмерно серьезным тоном, к которому прибегал, когда бывал раздражен, расстроен или рассержен.
Вообще-то контрольный пакет в «Акме» принадлежал мне, но исполнительным директором был он, поэтому повседневные операции лежали на нем.
— Мне не кажется, что все настолько плохо, — сказала я, переходя в оборону.
— Ты спятила? — отозвался Безотказэн. — Это катастрофа!
— У нас случались проблемы и пострашнее, — начала раздражаться я. — По-моему, главное — сохранять чувство меры, тебе не кажется?
— Ну да, — ответил он, — но если мы позволим подобным вещам войти в норму, неизвестно, к чему это приведет.
Тут уж я разозлилась.
— Безотказэн, — сказала я, — уймись. Раум пришил Кола к потолку, и если бы Оззорнейк не угостил младшего демона холодной сталью, мы бы оба уже червей кормили.
На том конце провода повисло молчание, потом Безотказэн тихо произнес:
— Я говорю об «Обращении» Почтаара, а ты о чем?
— Ой… неважно. Что он сказал?
— Включи телик и увидишь.
Я попросила Вторник пробежаться по каналам. В эфире СОВА-ТВ шло популярное новостное шоу «Свежий воздух с Тюдором Плеттенложем», и Тюдор, может, не лучший, но определенно самый высокий репортер на телевидении, брал интервью у министра культуры от Партии здравого смысла Вишнавии Йогард.
— …классическое произведение первым превратится в книжное реалити-шоу?
— «Гордость и предубеждение», — торжественно объявила Йогард. — Оно будет переименовано в «Беннеты» и пойдет как сериал в прямом эфире в ваших домашних экземплярах книги уже послезавтра. Действие происходит в чопорной Англии начала девятнадцатого века, в нем участвуют мистер и миссис Беннет и пятеро их дочерей, которым будут даваться задания, а потом голосованием будет решаться, кто должен покинуть дом, один за другим, а победитель получит роль в «Нортенгерском аббатстве», которое в свою очередь подвергнется множеству «интерактивных» изменений.
— То есть Почтаар санкционирует, — медленно проговорил Плеттенлож, — массовое разграбление всего, что дорого литературному миру.
— Не всего, — поправила мисс Йогард, — только книг, принадлежащих перу английских авторов. У нас нет права делать глупости с книгами других народов — они сами могут этим заняться. Но, — продолжала она, — по-моему, «разграбление» слишком сильное слово — мы бы предпочли затуманить вопрос путем использования бессмысленного жаргона, как то «диктуемые рынком изменения» или «улучшения по выбору пользователя». Слишком долго классика оставалась скучной, затянутой и непонятной для людей без университетского образования. Книжные реалити-шоу — шаг вперед, и делают это для нас люди из Интерактивного книжного совета!
— Я правильно расслышала?
— К сожалению, — шепнул Лондэн, стоявший рядом со мной.
— Слишком долго мы страдали под игом сталинистского принципа «единоавторства», — продолжала мисс Йогард, — и в современном мире мы должны стремиться привнести демократию в писательскую работу.
— Мне не кажется, что авторы рассматривают процесс писания как творческий тоталитаризм, — настороженно произнес Плеттенлож. — Но едем дальше. Насколько я понимаю, технология, которая позволит вам изменить сюжет книги, изменит ее навсегда, в каждом существующем экземпляре. Вам не кажется, что было бы разумно оставить оригиналы как есть и написать альтернативные версии?
Йогард покровительственно улыбнулась.
— Если бы мы так поступили, это едва ли сошло бы за глупость, а Партия здравого смысла относится к проблеме Запаса глупости крайне серьезно. Премьер-министр Почтаар поклялся не только сократить текущую прибавку до нуля в течение года, но и сократить всю эмиссию идиотизма на семьдесят процентов к две тысячи двадцатому году. Это требует непопулярных решений, и он сравнил интересы немногочисленных твердолобых элитарных очкастых книжных фанатов с интересами широкой массы избирателей. К тому же идея настолько дурацкая, что потеря одного классического произведения — скажем, «Джен Эйр» — компенсирует глупость всего населения за год. Поскольку можно переписать всю английскую классику по выбору читателя, мы можем безнаказанно делать по-настоящему глупые вещи. Кто знает, возможно, мы дойдем даже до дефицита глупости и тогда сумеем позволить себе брать глупость других народов с огромной выгодой для страны. Мы видим Англию в качестве ведущей державы в дурокомпенсаторной промышленности, и идиотизм этой идеи с легкостью перевесит уничтожение «Ярмарки тщеславия». Все просто.
Я осознала, что так и стою с телефоном в руке.
— Безотказэн, ты здесь?
— Здесь.
— Это ни в какие ворота не лезет. Не мог бы ты узнать что-нибудь об этом так называемом Интерактивном книжном совете? Никогда не слышала о таком. Перезвони мне.
Я снова переключила внимание на телевизор.
— А когда мы лишимся всей классики и Запас глупости снова распухнет, что тогда? — спросил Плеттенлож.
— Ну, — пожала плечами мисс Йогард, — будем переживать неприятности по мере их поступления.
— Прошу прощения за такие слова, — Плеттенлож взглянул поверх очков, — но это самый идиотский кусок неподдельной глупости, когда-либо предпринятый каким-либо правительством где бы то ни было.
— Благодарю вас, — вежливо ответила мисс Йогард. — Я прослежу, чтобы ваш комплимент передали мистеру Почтаару.
Программа была продолжена рассказом о том, как устроена «интерактивная книга». Что-то про «новые технологии» и «дружелюбный сюжет». Это все было фуфло — я поняла, что происходит. За этим стоит сенатор Жлобсворт. Он протолкнул бакстеровский проект интерактивной книги. Хуже того, он планировал это с самого начала — взять хоть громадные вымыслопередающие трубопроводы в «Гордости и предубеждении» и ведущийся в последнее время апгрейд всего творчества Остин. Меня не столько заботило, как им удалось преодолеть мое вето или даже открыть офис в реальном мире, — меня тревожила необходимость попасть в Книгомирье, чтобы остановить принесение всего литературного наследия страны в жертву на алтарь популизма.
Зазвонил телефон. Это был Безотказэн. Я сочинила жалкий и совершенно неубедительный предлог насчет поисков молотка и выскочила в гараж, чтобы Лондэн не слышал разговора.
— Интерактивный книжный совет работает из офиса в Западном Лондоне, — доложил Прост, когда я благополучно угнездилась на газонокосилке. — Он образован месяц назад и способен принимать тысячу звонков одновременно. Однако сама контора немногим больше нашей в «Акме».
— Наверное, они придумали способ переводить звонки единым потоком в Книгомирье, — ответила я. — Уверена, что тысяча миссис Дэнверс будут только счастливы работать в центре обработки звонков, вместо того чтобы шпынять персонажей или разбираться со свирепствующими опечатками.
Я пообещала Безотказэну что-нибудь придумать и повесила трубку. Потом вышла из гаража и с колотящимся сердцем направилась обратно в гостиную. Вот для чего мне требовалось вето — чтобы защищать Книгомирье от поразительно недальновидных решений Совета жанров. Однако все по порядку. Надо связаться с Брэдшоу и выяснить отношение беллетриции к массовому уничтожению литературных сокровищ… Но как? У литтеха так и не дошли руки наладить двустороннюю связь между Книгомирьем и Той Стороной, ведь понадобиться она могла только мне.
— С тобой все в порядке, мам? — спросила Вторник.
— Да, куколка, все в порядке, — ответила я, взъерошивая ей волосы. — Мне просто надо немножко подумать.
Я поднялась в свой кабинет, переделанный из старой кладовки, и села думать. Чем больше я думала, тем хуже казалось положение. Если Совет жанров отменил мое вето и пробил интерактивный вопрос, значит, совершенно не исключено, что они также решат атаковать Торопыгу Глушака и Бульварный роман. Единственная организация, способная управиться с подобными делами, — это беллетриция, но они действуют согласно приказам Главного текстораспределительного управления, каковое, в свою очередь, подконтрольно Совету жанров, поэтому в конечном итоге Жлобсворт командует беллетрицией и может делать с ней все, что захочет.
Я вздохнула, наклонилась вперед, машинально стянула резинку с волос и принялась массировать голову кончиками пальцев. Командор Брэдшоу в жизни не согласится на этот интерактивный мусор и из принципа подаст в отставку, как проделывал уже сотни раз до того. А будь я там, я бы подтвердила свое вето. Это право даровала мне Большая Шишка, а даже Жлобсворт не пойдет против ее воли. Все это было хорошо, за исключением одного: я никогда даже не рассматривала возможность утраты Путеводителя, поэтому так и не выработала аварийной стратегии попадания в Книгомирье без него.
Единственным известным мне человеком, способным проникать туда без книги, была миссис Накадзима, проживавшая на покое в Торнфильд-холле. Бывший агент беллетриции Харрис Твид был навеки сослан На Ту Сторону и без Путеводителя был заперт здесь так же, как я. От бывшего канцлера Хоули Гана, ныне реального и в данный момент зализывающего раны в камере в Пакхерсте, помощи ждать не приходилось, равно как и от единственного из ныне живущих книгошественников Виссена Накрайя. Я снова подумала о командоре Брэдшоу. Он определенно захочет связаться со мной, и человек он весьма изобретательный. Окажись я на его месте, как бы я попробовала связаться с кем-то в реальном мире? Я проверила электронную почту, но ничего не обнаружила, затем проверила, нет ли сообщений на сотовом — нет. Мобильный комментофон, естественно, молчал.
Я откинулась на спинку стула, чтобы лучше соображать, и позволила взгляду бездумно скользить по комнате. За долгую карьеру литтектива я собрала неплохую библиотеку. Основная и второстепенная классика, но сколь-нибудь ценных изданий мало. Я замерла, подумала и принялась рыться на полке, пока не извлекла то, что искала, — один из романов командора Брэдшоу. Разумеется, сочиненный не им, а про него. Их было двадцать три, написанных между 1888 и 1922 годом, и во всех командор Брэдшоу либо охотился на гигантских животных, либо находил затерянные цивилизации, либо заставлял «Джонни-иностранца» прекратить бесчинства в Британской Восточной Африке. Его не переиздавали уже шестьдесят с лишним лет и вовсе не читали больше десяти. Поскольку никто его не читал, он мог в своих собственных книгах говорить все, что угодно, а я смогла бы прочесть то, что он скажет. Но было несколько проблем: во-первых, двадцать три книги читать долго, во-вторых, Главное текстораспределительное управление узнает, если его книги кто-то прочтет, и, в-третьих, это просто односторонняя связь и если он даже оставил сообщение, то никогда не узнает, что прочла его именно я.
Я открыла «Два года среди Умпопо» и пролистала страницы, дабы посмотреть, не зацепится ли глаз за что-нибудь, например за двойной интервал между строками. Пусто. Следующей стала «Тиларпия», потом «Рыба-дьявол из озера Рудольф», а затем «Людоеды Накуру». И только когда я лениво перелистывала «Брэдшоу против кайзера», метод сработал. Текст книги остался прежним — изменилось посвящение. Брэдшоу был хитер: в Главном текстораспределительном управлении заметили бы только отклонения в самом повествовании. Они вообще не узнают, что я читала. Я переложила книгу на стол и прочла:

Четверг, дорогая! 
Если ты можешь это прочесть, значит, ты сообразила, что в Книгомирье очень неладно. Планы реализовывались уже несколько недель, а ни один из нас ничего не замечал. Четверг-1–4 (да, это правда) заняла твое место в качестве ПБЗС СЖ и механически визирует все идиотские затеи Жлобсворта. Идея интерактивности развивается полным ходом, и уже сейчас дэнверклоны массово стекаются к границам Бульварного романа, готовые к вторжению. Злая Четверг заполнила Главное текстораспределительное управление своими приспешниками, чтобы внимательно следить за любыми текстовыми аномалиями, способными дать им — и ей — ключ к тому, не вернулась ли ты. Ибо именно этого Злая Четверг боится больше всего на свете: что ты вернешься, разоблачишь ее самозванство и займешь ее место. Она отстранила беллетрицию и заперла всех агентов в их книгах, а теперь командует легионом дэнверклонов, готовых поймать тебя, как только ты появишься в Книгомирье. Мы утащили у нее твой Путеводитель и оставили его для тебя у капитана Карвера в «То была темная и бурная ночь», если тебе удастся каким-то образом туда попасть. Это посвящение сотрется само собой после двух прочтений. Удачи, старушка. Мелани передает тебе привет. 

Брэдшоу 

Я прочла посвящение еще раз и проследила за тем, как слова медленно растворяются на странице. Старый добрый Брэдшоу. Я пару раз бывала в «То была темная и бурная ночь», в основном для практики. В этой повести о морских приключениях действие происходило на борту грузового парохода в Тасманийском море в 1924 году. Выбор был удачен, поскольку книга числилась в нерегулируемой зоне Библиотеки, известной как Зряшные книжки, где помещались произведения, изданные за счет автора. Главное текстораспределительное даже не узнает, что я здесь. Я поставила «Брэдшоу против кайзера» обратно на полку, затем отперла нижний ящик и достала пистолет и ластиковые патроны. Попихала все в сумку, отметила, что уже почти десять, и постучала к Пятнице.
— Милый!
Он выглянул из-за «Ураномании», которую читал.
— Ау?
— Извини, Душистый Горошек, но мне надо обратно в Книгомирье. Это может поставить рецепт возвратного омлета под угрозу.
Он вздохнул и уставился на меня.
— Я знал, что так будет.
— Откуда?
Он поманил меня к окну и указал на три фигуры, сидящие на стене напротив нашего дома.
— Тот, что посередине, — это другой я. Это показывает, что их шанс завладеть рецептом сохраняется. Если бы мы победили, их бы давно не было.
— Не волнуйся. — Я накрыла его ладонь своей. — Я знаю, как важна продолжительность Настоящего для всех нас. Я и близко не подойду к «Крушению „Геспера“».
— Мам, — тихо сказал он, — если ты вернешься домой, а я вежливый, воспитанный и коротко стриженный, не суди меня слишком строго, ладно?
Он боялся, что его заменят.
— До этого не дойдет, солнышко. Я буду защищать твое право быть вонючим и необщительным… ценой собственной жизни.
Мы обнялись и попрощались, потом я проделала то же самое со Вторник, которая читала в постели, хихикая над смехотворными несовершенствами теории относительности. Она поняла, что я отправляюсь в какое-то опасное место, поэтому вылезла из кровати и на всякий случай обняла меня еще раз. Я тоже ее обняла, подоткнула ей одеяло и велела не выставлять Эйнштейна таким уж тупицей, чтобы не казаться самоуверенной нахалкой. Затем я отправилась сказать «до свидания» Дженни и помню, что сделала это, хотя по какой-то причине Пятница и Вторник выбрали именно этот момент, чтобы заспорить о яркости света в холле. Разняв их, я спустилась к Лондэну.
— Лонд, — сказала я, не зная, что еще сказать, поскольку у меня редко случались аварийные вызовы на ковроукладку и изображать, что такой вызов поступил именно сейчас, значило бы откровенно лгать, — ты знаешь, что я тебя люблю?
— Лучше, чем ты думаешь, солнышко.
— И ты мне веришь?
— Конечно.
— Хорошо. Мне надо идти…
— …на срочную укладку коврового покрытия?
Я улыбнулась.
— Ага. Пожелай мне удачи.
Мы обнялись, я надела пиджак и, выйдя из дома, поймала такси до гравипорта Клэри-Ламар. Благополучно успев на капсулу до Сакнуссума, я вынула мобильник и набрала номер, глядя на темные уэссекские пейзажи, пролетавшие мимо с такой скоростью, что редкие уличные фонари сливались в одну оранжевую полосу. На звонок ответили, я помолчала, унимая сердцебиение, и произнесла:
— Это Четверг Нонетот. Я хочу поговорить с Джоном Генри Голиафом. Вам придется его разбудить. Это важно.

Глава 32
«Остин-ровер» отправляется в путь

Основой для «Остин-ровера», как я узнала гораздо позже, послужил автобус, приобретенный корпорацией «Голиаф» в 1952 году для перевозки служащих на берег «по окончании рабочего дня» — печальное упущение в безупречном во всех прочих отношениях послужном списке «Голиафа» по части свирепой эксплуатации рабочих. Ошибка обнаружилась восемь лет спустя, и ежедневные поездки прекратились. Верный себе «Голиаф» вычел расходы из жалованья всех, кто ездил, и наказал их за поездку, проведя прибыль задним числом.

— «Остин-ровер» представляет собой две отдельные системы, — объясняла доктор Анна Дрянквист. — Блок транскнижной тяги и книгавигационный протокол. Первое разработали мы, по части второго вам придется просвещать нас.
Был уже почти полдень следующего дня, и блестящая доктор Дрянквист, пространно поблагодарившая меня за то, что я передумала так близко к моменту, когда они уже собирались броситься в неизведанное, наскоро знакомила меня со сложным устройством «ровера».
— Это меньшее, что я могу сделать, — ответила я, держа истинную причину при себе.
Среди лаборантов в то утро поднялся восторженный шумок, и меня за час представили большему количеству специалистов, чем я видела за всю жизнь. Сам Джон Генри Голиаф был на подхвате, чтобы улаживать любые могущие возникнуть у нас проблемы, и испытание тяги уже прошло. «Остин-ровер» приковали к полу цепями и запустили двигатели. С оглушительным ревом «ровер» натянул цепи, а перед ним распахнулась чернильная бездна. Двигатели заглушили, и бездна пропала. Он не мог похвастаться тихой утонченностью майкрофтовского Прозопортала, но определенно производил впечатление.
Это было три часа назад. В данный же момент мы находились в контрольном помещении, и я пыталась объяснить им, какую форму имеет Книгомирье, что было довольно странно, ведь на самом деле это всего лишь моя интерпретация, и меня не покидало ощущение, что если они воспримут мою версию, то она станет постоянной, поэтому я старалась не описывать чего-либо способного вызвать проблемы впоследствии. Я расправила на столе лист бумаги и грубо очертила различные жанры, составлявшие Книгомирье, но без точных привязок — ровно настолько, чтобы нам попасть внутрь, а затем, без особых затруднений, в «То была темная и бурная ночь».
— Ничто — обширное место, — говорила я, не опасаясь преуменьшения, — и по большей части пустое. Повестологи-теоретики подсчитали, что читабельное Книгомирье составляет всего лишь двадцать два процента от видимой книжной материи. Остальное — неразличимые обломки давно утраченных книг, забытая устная традиция и идеи, до поры запертые в головах у писателей. Мы называем это «темной книжной материей».
— Откуда столько нечитанного и нерассказанного?
Я пожала плечами.
— Мы точно не знаем, но думаем, что девяносто восемь процентов мировой литературы стерлось в результате случайной смерти одного рассказчика в железном веке около трех тысяч лет назад. Это было так называемое массовое стирание — мы не видели ничего подобного по масштабу до тех пор, пока человеческое вероломство, огонь и плесень не уничтожили семьдесят пять процентов греческой драмы на границе христианской эры. Я упоминаю об этом потому, что плавание сквозь Ничто может оказаться более коварным, нежели вам представляется: столкновение с утраченным произведением Эсхила или хемингуэевским «чемоданом утраченных рукописей» может привести вашу поездку к мучительному многословию. И пунктуации. Конец.
Доктор Дрянквист проницательно кивнула.
Я обвела небрежной окружностью жанр Морских приключений (гражданских).
— Мы думаем, что эта зона насыщена обломками неизвестного жанра — возможно, кракенских войн, — не сумевшего до конца сформироваться сто лет назад. Дважды в год Морские приключения засыпает мелкими фрагментами идей и кусками внутренних монологов, касающихся важных для беспозвоночных проблем. Особого вреда от них нет, но книгопрыганье через эту зону всегда было несколько тряским. Если мы хотим легко и быстро попасть из Морских приключений во Фронтир, то мы прыгаем не прямо, а через Вестерн.
В таком духе мы беседовали добрых четыре часа. Меня удивило, сколько я знаю о Книгомирье, при том что мне не приходилось сидеть и учить все это, и еще меня удивило, насколько продвинулся голиафовский Транскнижный проект. По договоренности они должны были забросить меня на шестьдесят восьмую страницу «То была темная и бурная ночь», после чего бумерангом вернуться обратно в «Голиаф», а затем ждать моего возвращения и доклада, прежде чем предпринимать дальнейшие попытки путешествий. Я четко изложила свои требования в разговоре с Джоном Генри Голиафом накануне вечером. Они сделают это по-моему или не сделают вообще, и он с радостью согласился уступить мне. Он также предложил своеобразное деловое партнерство, в котором я могла руководить всем проектом «Остин-ровер» и тем, в каком направлении пойдет книжный туризм. Мне эта идея по-прежнему не нравилась, но, поскольку альтернативой являлась массовая утрата всей классики посредством книжных реалити-шоу, пришлось изобразить согласие. Я обещала Джону Генри обсудить подробности по возвращении. Весь день меня грызли сомнения насчет сюсюканья с «Голиафом», несмотря на их мольбы, и во время обеденного перерыва я зашла в столовую для служащих, где по телевизору шла программа, посвященная исключительно предстоящему реалити-шоу по «Гордости и предубеждению».
— Добро пожаловать в «Беннетманию», — произнес бодрый молодой человек с ухоженной до боли модной прической. Он представлял одно из нескольких «книжно-телевизионных реалити-шоу», которые спешно вставлялись в сетку вещания, дабы потрафить самым последним бзикам публики. — …А команда экспертов у нас в студии будет наготове для оперативного анализа разворачивающейся в книге драмы, как только та начнется. Доктор Надоббинс, наш штатный псевдопсихолог, подчеркнет чертовски очевидные моменты движения домочадцев Беннета, а наши постоянные эксперты выскажут свои мнения и советы касательно того, кого следует голосованием исключить. Но сначала давайте посмотрим, что же тут за домочадцы.
Я стояла и смотрела в какой-то оцепенелой завороженности, и тут заиграла бойкая мелодия и раздражающе бодрый закадровый голос начал сопровождать «художественные впечатления» от семьи.
— Мистер Беннет — отец семейства, и когда не костерит своих младших дочерей за глупость или не дразнит жену, больше всего любит сидеть у себя в кабинете и заниматься делами. Его жена, миссис Беннет, у которой брат в торговле, убеждена, что ее дочери должны выйти замуж. Эта старая крольчиха очень нервная, подвержена приступам паники и не умеет вести себя в обществе, поэтому следите за ней внимательно — вас ждут отменные фейерверки.
Картинка сменилась портретом сестер, над которыми по очереди появлялись имена, а закадровый голос описывал их.
— Ни одна из дочерей не унаследует Лонгборн из-за отсутствия наследника, а явный недостаток сколь-нибудь подходящих мужчин в Меритоне делает проблему потенциальных мужей главной заботой. Соблазнительная волоокая Джейн двадцати двух лет — украшение семьи вкупе с добрым характером. Но если Бингли взглянет на другую женщину — остерегайтесь взрыва! Следующая по возрасту — мозг дома и любимица мистера Беннета Лиззи, ей двадцать. Своевольная, ловкая и острая на язык, она определенно стоит того, чтобы за ней наблюдать. Не обращайте внимания на внешность, следите за подтекстом! Третья по старшинству — Мэри, любит читать и критиковать остальных. Она скучная и непривлекательная, и мы не думаем, что она продержится долго. Китти и Лидия — две младшие из Беннетов и самые глупые и легковозбудимые из всех, особенно если в поле зрения появляется мундир или хотя бы намек на партию. Импульсивные и неуправляемые, эти двое привлекут всеобщие взоры!
Музыка закончилась, и противный ведущий вернулся на экран.
— Ну вот. Семь Беннетов, один дом, три ковра, одно задание, одно выселение. Букмекеры уже принимают ставки на то, кто вылетит. Включайтесь завтра с вашей книгой в руках, чтобы прочесть первое задание домочадцам, как оно есть, и присоединяйтесь к нам в программе «Беннеты — прямой эфир»!
Я выключила телевизор и пошла обратно в Книго-проектную лабораторию. Все сомнения относительно мудрости моих действий рассосались начисто.
К шести вечера «Остин-ровер» был готов к отправлению. Хотя места там хватало на двенадцать человек, экипаж состоял только из четверых: меня, доктора Дрянквист и двух техников, чьей единственной задачей было мониторить системы и собирать данные. Перед стартом я позвонила Лондэну и сказала, что вернусь к ночи. Я не видела никаких проблем. В конце концов, я гарцевала по Книгомирью без малого двадцать лет и повидала уже почти все его возможные ужасы. Внутри литературы я чувствовала себя так же уверенно и безопасно, как на суиндонской улице. Явлюсь в Совет жанров, разоблачу самозванку Четверг-1–4, приведу все в порядок и вернусь как раз вовремя, чтобы отвести Дженни на музыку. Все просто. Но почему, если это действительно так просто, внутри у меня все наливается свинцом?
Джон Генри Голиаф пришел проводить нас, и мы все пожали друг другу руки, а потом дверь закрылась и запечаталась с герметичным шипением. Доктор и два техника были слишком заняты, чтобы переживать насчет рисков, зато я с успехом занималась этим, но старалась не подавать виду. После получасового обратного отсчета Дрянквист запустила главные реакторы, сняла ручной тормоз, дважды позвонила в колокольчик и активировала гравитационные двигатели.
И с ощущением легкого покалывания мы очутились в совершенно другом месте.

Глава 33
Совершенно другое место

Общее мнение в основном сходится в том, что Книгомирье — всего лишь часть куда более обширной Книговселенной, но каковы ее истинные размеры и какой процент ее невидим, является предметом горячих дебатов среди книгологов. Фундаментальные законы Книговселенной также спорны. Одни утверждают, что Книговселенная постоянно расширяется с написанием новых книг, другие же убедительно отстаивают «постоянство» Книговселенной, где идеи претерпевают неустанную переработку. Третья фракция, называющая себя «упрощенцами», заявляет, что все повествование управляется одним-единственным фундаментальным законом: если оно работает, то работает.

Темнота рассеялась, словно утренний туман, и оказалось, что мы парим над шиферно-серым морем с пустым горизонтом во всех направлениях. Небо вторило цветом морю и простиралось от края до края, тяжелое и наводящее уныние, словно одеяло. Легкий бриз сдувал клочья пены с верхушек волн, а в тридцати футах под нами пыхтел старый клепаный пароход. Судно лениво пробиралось по волнам, из трубы тянулся длинный хвост черного дыма, а за кормой пенился кремовый след, по мере того как корабль поднимался и опускался на волнах.
— Это «Оберон», — сказала я, вытягивая шею в надежде разглядеть капитана Карвера в рубке.
Видно было плохо, поэтому я попросила Дрянквист подобраться ближе и попробовать посадить «ровер» на ахтердек, чтобы сойти на борт. Она мастерски завела автобус за рубку и аккуратно опустила его на палубу, зловеще скрипнувшую под его весом. Дверь автобуса с шипением отошла, и внутрь ворвался сильный порыв соленого воздуха, смешанного с угольным дымом. Сквозь палубу чувствовалось ритмичное постукивание двигателя и дыхание океана. Я взяла сумку и ступила из «ровера» наружу, но, не сделав и трех шагов, поняла, что все совсем не так. Этот корабль не был «Обероном», и, коли на то пошло, эта книга определенно не была «Темной и бурной ночью».
— Итак, у нас проблема, — сказала я, поворачиваясь обратно к «роверу»…
И обнаружила стоящую в дверях доктора Дрянквист с пистолетом в руке и улыбкой на губах.
— Ни хрена себе, — выдохнула я, не в силах выразиться более развернуто с учетом внезапно изменившихся обстоятельств.
— Воистину, — отозвалась доктор Дрянквист. — Мы пятнадцать лет ждали этого момента.
— До сих пор терпение казалось мне добродетелью, — пробормотала я, — а не тайным оружием мстителей.
Она покачала головой и снова улыбнулась.
— Ты именно такая, как он тебя описывал. Пламенная моралистка, положительная до кончиков ногтей, патологически стремящаяся делать как лучше и как правильно. — Она оглядела корабль, покачивавшийся на волнах. — Стало быть, это место особенно подходящее — идеальное место для тебя, чтобы провести остаток твоей печально короткой жизни.
— Чего вы хотите?
— Ничего. Совсем ничего. Заперев тебя здесь, мы получаем все, что нам нужно. Теперь мы отправимся на «Геспер», мисс Нонетот, искать тот самый рецепт.
— Вы знаете про возвратный омлет? — спросила я, потрясенная внезапным поворотом событий.
— Мы «Голиаф», — просто ответила она, — а информация — это власть. Ввиду назначенного на завтрашний вечер Конца Времен это несколько рискованно, но я люблю рисковать, а сознание твоего поражения бодрит и делает выполнение задачи гораздо приятнее.
— Вам в жизни его не найти. Лонгфелло на другом конце Книгомирья, а Поэзия такое место, где вы узнаете…
Я спохватилась. Не стану помогать этим людям, какие бы страшные опасности им ни грозили.
— Узнаем что? — нахмурилась Дрянквист.
— Неважно.
— Все с нами будет в порядке, — возразила она. — Нам всего лишь требовалось твое мастерство, чтобы сделать первый прыжок. Мы вовсе не такие глупые, как ты думаешь.
Невероятно! «Голиаф» снова обвел меня вокруг пальца! Надо отдать им должное, план был задуман и приведен в исполнение с ловкостью на грани изящества.
— Как давно вам известно о рецепте?
— Вот это-то и есть самое странное, — улыбнулась доктор Дрянквист. — С одной стороны, всего сутки, с другой — более пятнадцати лет.
— Ретроспективные инвестиции, — прошептала я, внезапно понимая.
В отчаянии Хроностража нарушала все до единого установленные ею же правила.
— Именно! Звездная палата усомнилась в способности твоего сына обеспечить будущее, поэтому из отставки вызвали Лавуазье, дабы он посмотрел, нет ли других путей. Вчера за завтраком он подошел к Джону Генри и спросил, нельзя ли раскрутить давно заброшенный Книжный проект. Поскольку это оказалось невозможно, Лавуазье предложил возобновить проект пятнадцать лет назад, чтобы к Концу Времен он был готов. Джон Генри согласился на определенных условиях, и, должна сказать, мы их только что выполнили.
— Это какое-то мозгоклюйство, — возразила я, не опасаясь преуменьшения. — «Голиаф»-то что с этого имеет?
— Как, по-твоему, мы выжили, будучи захвачены Советом по продаже тостов? Два дня назад «Голиаф» был всего лишь дурным воспоминанием, Джон Генри сидел в долговой тюрьме, а я работала на «Международные карандаши». При наличии друзей во Временно й промышленности возможно все. Хроностража с готовностью предложила нам почти безграничное покровительство за рецепт возвратного омлета, а с ним и секрет путешествий во времени. Взамен корпорации позволено свободно торговать во времени. Наконец-то мы сможем воплотить в жизнь наш «большой план».
— И в чем он заключается?
— Владеть всем.
— В мире короткого Настоящего?
— Разумеется! Когда податливое население заинтересовано единственно в себе и мгновенном удовлетворении, мы можем впаривать любое ненужное барахло как «последнюю новинку, необходимую каждому». Ожидаются большие прибыли, Нонетот. Тщательно отбирая, из-под кого выкапывать Настоящее, аристократия Длинного Настоящего сможет сидеть и наслаждаться благами, принадлежащими ей, и только ей.
Я смотрела на Дрянквист, прикидывая, сумею ли сбить ее с ног. Сомнительно, поскольку нас разделяло минимум десять футов, а два техника, остававшиеся на борту «ровера», видимо, тоже были вооружены.
— Ладно, — сказала доктор, — мы почти закончили здесь. Наслаждайся своим заточением. Узнаешь, каково было моему мужу. Два года в «Вороне», Нонетот, два года! Ему до сих пор снятся кошмары.
— Ты жена Джека Дэррмо?!
Она опять улыбнулась.
— Наконец-то до тебя начало доходить. Мое полное имя доктор Анна Дрянквист-Дэррмо, но если бы ты знала, это могло бы послужить подсказкой, а? Пока-пока.
Дверь захлопнулась, дважды прозвонил колокольчик, раздалось негромкое шипение, и «Остин-ровер» оторвался от палубы. На мгновение он завис в воздухе, затем медленно повернулся, мастерски миновал деррик-кран, поднялся выше трубы, потом вытянулся, будто жевательная резинка, и с еле слышным «чпок» исчез. Я осталась стоять на палубе, закусив губу от досады и ярости. Затем сделала глубокий вдох и успокоилась. Книжное реалити-шоу «Беннеты» начнется не раньше завтрашнего утра, поэтому надежда еще есть. Я огляделась. Пароход мягко покачивался на волнах, дым уходил за корму мимо трепещущего красного вымпела, а сквозь стальную палубу отдавалась пульсация двигателя. Пусть это не «Темная и бурная ночь», потому что корабль не старое ржавое корыто, держащееся на одной лишь краске, но я определенно находилась где-то, а «где-то» лучше, чем «нигде». Только когда я попаду туда и при этом у меня закончатся идеи, время и основные жизненные функции — вот тогда я, может, и сдамся.
Я поднялась по сходням, нырнула в коридор и добралась до трапа на мостик, где парнишка немногим старше Пятницы стоял на руле.
— Кто командир? — спросила я, слегка запыхавшись.
— Как кто? Вы, конечно, — ответил парень.
— Не я.
— Тогда почему на вас фуражка?
Я потрогала голову, и, как ни странно, на мне и впрямь оказалась капитанская фуражка. Я сняла ее и тупо на нее уставилась.
— Что это за книга?
— Не знаю про книгу, кэп. Какие будут приказания?
Я выглянула из рулевой рубки вперед, но ничего не увидела, кроме серого моря, смыкающегося с серым небом. Свет был мягкий и рассеянный, и впервые меня передернуло от ужаса. Было в этом месте что-то безусловно жуткое, но я не могла определить что. Я подошла к навигационному столу и взглянула на карту. На ней не было ничего, кроме бледной синевы открытого океана, а порывшись в ящиках стола, я увидела, что все карты одинаковы. Н-да, разнообразием это место не блистало. Предположим, я где-то в Морском жанре, но отсутствие какого-либо сигнала на мобильном комментофоне показывало, что я в нескольких тысячах томов от нашего ретранслятора в Хорнблауэровском цикле, а следовательно, на самом краю жанра — все равно что потерялась. Я забарабанила пальцами по столу и крепко задумалась. Паника убивает разум, а у меня есть еще несколько часов, чтобы разобраться. Если я не продвинусь через десять часов, вот тогда позволю себе паниковать.
— Какие будут приказы, кэп? — повторил рулевой.
— Как тебя зовут?
— Болдуин.
— А я Четверг. Четверг Нонетот.
— Приятно познакомиться, капитан Нонетот.
— Ты слышал мое имя? А про беллетрицию тебе известно?
Он помотал головой.
— Хорошо. Скажи мне, Болдуин, ты хорошо знаешь корабль?
— Как себя самого, — гордо ответил он.
— Здесь есть камера смыслонакопителя?
— Не знаю про такую.
Значит, мы в неопубликованном произведении.
— Как насчет литшифровальной машины где-нибудь на борту?
Он непонимающе нахмурился.
— Есть обычное машинное отделение. Я ничо не знаю про литшифровальное.
Я почесала в затылке. Если нет литшифровалки, значит, мы либо в документальной литературе, либо где-то в Устной традиции. Эти варианты внушали оптимизм: с тем же успехом меня могло занести в забытый рассказ, в нереализованную идею умершего автора или даже в рукописный скетч, засунутый в дальний ящик, — в Темную книжную материю.
— Какой здесь год?
— Весна тридцать второго, кэп.
— А куда мы плывем?
— Таким, как я, этого знать не полагается, кэп.
— Но что-то же должно происходить!
— О да, — произнес он более уверенно, — события тут определенно происходят!
— Какого типа события?
— Неприятные события, капитан.
Словно в ответ на это загадочное замечание кто-то выкрикнул мое имя. Я вышла на левое крыло и увидела внизу на палубе человека лет пятидесяти с небольшим в форме первого помощника. Выглядел он более или менее культурно, но как-то неуместно, как будто служба в торговом флоте служила ему поводом для бегства от домашних проблем.
— Капитан Нонетот? — обратился он ко мне.
— Типа того.
— Первый помощник Уильям Фицуильям к вашим услугам, мэм. У нас проблема с пассажирами!
— Вы не можете с ней разобраться?
— Нет, мэм, вы же капитан.
Я спустилась и обнаружила Фицуильяма у подножия трапа. Он проводил меня в отделанную панелями офицерскую кают-компанию, где нас ждали трое людей. Первый мужчина стоял с удрученным видом, упрямо сложив руки на груди. Он был в отлично сшитой черной визитке, на кончике носа поблескивало маленькое пенсне. Остальные двое, судя по всему, были мужем и женой. Женщина с нездоровым бледным лицом явно недавно плакала, и ее утешал муж, время от времени бросавший гневные взгляды на первого мужчину.
— Я очень занята, — сказала я им. — В чем дело?
— Моя фамилия Лэнгдон, — сказал женатый мужчина, ломая руки. — Моя жена Луиза страдает от синдрома Закарии и без необходимого лекарства умрет.
— Мне очень жаль это слышать, — ответила я, — но что я могу сделать?
— У этого человека есть лекарство! — выкрикнул Лэнгдон, тыча обвиняющим пальцем в мужчину в пенсне. — Однако он отказывается продать его мне!
— Это правда?
— Меня зовут доктор Блесск, — вежливо поклонился мужчина. — У меня есть лекарство, это правда, но стоит оно две тысячи гиней, а у мистера и миссис Лэнгдон только тысяча и нет возможности занять больше!
— Ну, — сказала я доктору, — думаю, с вашей стороны было бы благородным жестом снизить цену.
— Я бы и рад, — ответил доктор Блесск, — но на разработку этого лекарства я потратил все, что имел. Я подорвал здоровье и разрушил свою репутацию. Если я не окуплю расходы, то разорюсь, мое имущество будет распродано, а шестеро моих детей станут нищими. Я сочувствую беде миссис Лэнгдон, но это вопрос денег.
— Послушайте, — обратилась я к Лэнгдонам, — это не мое дело. Лекарство принадлежит доктору Блесску, и он волен распоряжаться им по своему усмотрению.
— Но лекарство нужно ей сейчас, — взмолился мистер Лэнгдон. — Без него она умрет. Вы капитан этого корабля, поэтому вам принадлежит верховная власть. Вы должны принять решение.
Я вздохнула. У меня на данный момент имелись более важные дела.
— Доктор Блесск, отдайте ему лекарство за тысячу гиней. Мистер Лэнгдон, вы отработаете остальное доктору Блесску, неважно как. Понятно?
— Но мои средства к существованию! — взвыл Блесск.
— Я ставлю неизбежную смерть миссис Лэнгдон выше вашего возможного разорения, доктор Блесск.
— Но это мало чем отличается от воровства! — возразил он, разъяренный моими словами. — Я не сделал ничего плохого — всего лишь открыл лекарство от смертельной болезни. Я заслуживаю лучшего обращения!
— Вы правы, заслуживаете. Но я не знаю ничего ни о вас, ни о Лэнгдонах. Мое решение основано только на спасении жизни. Вы меня извините?
Болдуин окликнул меня из рулевой рубки, и я взлетела по трапу.
— Что такое?
Он указывал на что-то примерно в миле от нас по правому борту. Я взяла бинокль и настроила его на отдаленный объект. Наконец-то повезло. Похоже, завихрение — так мы называли мелкие локальные возмущения в ткани написанного слова. Именно так портилась погода в Книгомирье: завихрение скоро превратится в мощный текстфун, способный с корнем вырывать слова, идеи и даже людей, а потом переносить их через пустую тьму Ничто, рано или поздно сбрасывая в отдаленные книги в нескольких жанрах от родины. Это был выход. Я раньше никогда не пробовала подъезжать на попутном текстфуне, но это не казалось таким уж сложным делом — в конце концов, у Дороти не возникло особых проблем с торнадо.
— Тридцать градусов на правый борт, — велела я. — Идем на перехват текстфуна. Сколько ему, по-твоему, понадобится, чтобы добраться до нас, Болдуин?
— Двадцать минут, кэп.
Рискованно, конечно. Вихри набирают скорость, пока вращающаяся труба не вырастет до небес, заполненная мелкими частями сюжета и всем прочим, что способна засосать, а затем, под шквалом искаженного смысла, поднимается и исчезает. Больше такого шанса не представится.
— Разумно ли это, капитан? — спросил первый помощник Фицуильям, поднявшийся к нам на мостик. — Я видел подобные бури. Они могут причинить ужасный вред, а у нас сорок душ на борту, многие из них женщины и дети.
— Тогда вы можете спустить меня в спасательной шлюпке перед штормом.
— И остаться без спасательной шлюпки самим?
— Да… нет… не знаю. Фицуильям!
— Да, капитан?
— Что это за место?
— Не понимаю, о чем вы, капитан.
— Я имею в…
— Кэп, — перебил меня Болдуин, указывая вправо по борту, — там не спасательная шлюпка?
Я переключила внимание на обозначенное им пространство. Это действительно была шлюпка, а в ней вроде бы несколько человек, все обмякшие и явно без сознания. Черт. Я снова поглядела, надеясь найти подтверждение тому, что они уже мертвы, но не увидела ничего, что позволило бы сделать окончательный вывод. Я выругала себя: неужели я только что понадеялась, что они умерли?
— Вы можете подобрать их после того, как спустите меня, — сказала я. — Для них это всего лишь дополнительные сорок минут, а мне действительно надо отсюда выбираться.
Фицуильям и Болдуин переглянулись. Но тут у нас на глазах шлюпку поддело волной и перевернуло, сбросив пассажиров в море. Теперь мы видели, что они таки живы и вяло цепляются за перевернутую шлюпку. Я отдала приказ:
— Поворачивайте. Сбросить ход и остановиться для подъема выживших.
— Есть, кэп, — отозвался Болдуин, поворачивая штурвал, пока Фицуильям передавал по телеграфу команду «сбросить ход» в машинное отделение.
Я вышла на правое крыло и стала уныло наблюдать, как завихрение превращается в словошторм. За двадцать минут, ушедших на перехват лодки, вращающаяся масса сюжетного искажения поднялась, захватив с собой часть описания океана. На мгновение образовалась рваная черная дыра, но ее тут же затянуло морем, и спустя несколько мгновений все вернулось в норму. Возможно, мне следовало оставить лодку на произвол судьбы. В конце концов, Длинное Настоящее и классика важнее кучки вымышленных жертв кораблекрушения. Хотя, окажись я в той лодке сама, понятно, чего бы мне хотелось.
— Капитан!
Это был доктор Блесск.
— Не хочу ничего знать о ваших спорах с Лэнгдонами, — сказала я ему.
— Нет-нет, — ответил он в легкой панике. — Вы не можете подобрать этих несчастных!
— Почему?
— У них болезнь Скуурда.
— Что у них?
Мы прошли через рубку на левый борт, где Фицуильям руководил спасательной операцией. До шлюпки оставалось еще минимум сто ярдов. Корабль медленно двигался вперед, через борт была переброшена сеть, и несколько крепких матросов готовились подобрать жертв кораблекрушения.
— Посмотрите внимательно на уцелевших, — настойчиво попросил доктор Блесск, и я настроила бинокль на маленькую группу.
Теперь, когда они были ближе, я разглядела, что их лица покрыты отвратительными зелеными нарывами. Я опустила бинокль и посмотрела на доктора Блесска.
— Каков прогноз?
— Стопроцентно смертельно и очень заразно. Поднимите их на борт — и мы потеряем минимум двадцать процентов людей. До порта нам еще полгода, и эти несчастные умрут задолго до того, как мы сумеем оказать им какую-либо помощь.
Я потерла виски.
— Вы точно в этом уверены.
Он кивнул. Я глубоко вздохнула.
— Фицуильям!
— Да, капитан?
— Прекратить спасательную операцию.
— Что?
— Вы меня слышали. У этих людей смертельная заразная болезнь, и я не стану рисковать жизнями пассажиров, спасая несчастных, которые все равно умрут.
— Но, капитан! — запротестовал он. — Мы никогда не оставляем человека в воде!
— Мы делаем это сегодня, Фицуильям. Понимаете?
Он злобно зыркнул на меня, затем перегнулся через поручень и повторил мой приказ, позаботившись, чтобы люди узнали, от кого он исходит. Потом зашел в рубку, позвонил «полный вперед», и корабль вздрогнул, когда мы, набрав скорость, понеслись вперед.
— Зайдите внутрь, — сказал доктор Блесск.
— Нет, — ответила я, — я останусь здесь. Я не стану прятаться от людей, которых обрекла на смерть.
И я стояла и смотрела, как шлюпка и люди уплывают за корму корабля и быстро пропадают из виду в морской дали. С тяжелым сердцем я вернулась в рулевую рубку и уселась в капитанское кресло. Болдуин молчал, глядя прямо перед собой.
— Я поступила правильно, — пробормотала я, — и более того, я вообще могла бы использовать текстфун и сбежать.
— Здесь происходят всякие штуки, — прошептал Болдуин, — неприятные штуки.
Внезапно меня посетила одна мысль, и я от души понадеялась, что ошибаюсь.
— Как называется корабль?
— Корабль? — весело отозвался Болдуин. — Это пароход «Нравственная дилемма», кэп.
Я закрыла лицо ладонями и застонала. Анна Дрянквист-Дэррмо и ее гнусный муженек не шутили, когда говорили, что выбрали это место специально для меня. У меня уже изрядно расшатались нервы, и тяжкая длань вины давила все сильнее. Я провела здесь всего час, так какова же я буду через неделю или через месяц? Честно скажу, заперли меня в незавидном месте — дрейфовать в Предполагаемом океане, командуя «Нравственной дилеммой».
— Капитан?
На сей раз кок. Небрит, на белой тужурке такое количество пятен от еды, что не отличишь, где кончаются пятна и начинается ткань.
— Да? — устало откликнулась я.
— Прошу пардону, а только у нас изрядная недостача провианта.
— И?
— До порта нам еще полгода, — продолжал кок, сверяясь с засаленным листком с расчетами, — а еды для пассажиров и команды хватит только на две трети этого времени, да и то если сильно поджаться.
— О чем вы?
— О том, что все сорок человек помрут с голоду задолго до того, как мы достигнем порта.
Я поманила к себе Фицуильяма.
— Ближе порта, разумеется, нет?
— Нет, капитан. Порт Совпадение единственный.
— Так я и думала. И рыбы тоже нет?
— Не в этих водах.
— Других кораблей?
— Ни единого.
Теперь я уловила. Это и были «неприятные штуки», о которых говорил Болдуин, и разбираться с ними мне, и только мне. Корабль, море и люди в нем могли быть предполагаемыми, но они страдали и умирали так же, как все.
— Спасибо, кок, — сказала я, — я дам вам знать о моем решении.
Он лениво отсалютовал и ушел.
— Ну, Фицуильям, — сказала я, делая кое-какие простые расчеты на листке бумаги, — еды, если до порта, хватит на двадцать шесть человек. Как вы думаете, нам удастся найти четырнадцать добровольцев броситься за борт, чтобы обеспечить выживание остальных?
— Сомневаюсь.
— Тогда у меня небольшая проблема. Является ли моим первоочередным долгом как капитана обеспечить выживание максимально возможного числа людей на вверенном мне корабле, или же моим нравственным долгом является не допустить убийства?
— Для людей в шлюпке вы на данный момент и так убийца.
— Возможно, но здесь труднее: в данном случае не бездействие порождает обстоятельство, а действие. Вот что я собираюсь сделать. Все младше восемнадцати исключаются, равно как и шесть членов экипажа, без которых корабль не сможет плыть дальше. Все остальные тянут соломинки, и тринадцать пойдут за борт.
— А если они не захотят?
— Тогда я выкину их лично.
— Вас же за это повесят.
— Не повесят. Я буду четырнадцатой.
— Очень… самоотверженно, — пробормотал Фицуильям, — но даже после возрастных и экипажных исключений у нас остается тридцать один пассажир младше восемнадцати лет. Вам все равно придется выбрать семерых из них. Неужели вы сможете бросить их за борт, детей, невинных?
— Но я спасу остальных, верно?
— Не мне говорить, — тихо ответил Фицуильям, — я не капитан.
Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Сердце колотилось, глубоко внутри клокотала холодная паника. Мне приходилось делать ужасные вещи, чтобы спасти других, и я не уверена, что мне это по силам — так рисковать многими жизнями. На миг я затормозила и подумала. Дилеммы с момента моего появления становились все хуже. Возможно, это место — где бы оно ни находилось — ехидно откликалось на мои решения. Я решила кое-что испробовать.
— Нет, — сказала я, — я никого не собираюсь убивать только потому, что этого требует абстрактная этическая ситуация. Мы поплывем дальше, как есть, и будем рассчитывать на то, что встретим другой корабль. Если нет, то мы можем умереть, но, по крайней мере, поступим честно по отношению друг к другу.
Издалека донесся раскат грома, и корабль качнуло. Я думала, что делать дальше.
— Прошу прощения, капитан, но я принес плохие новости.
Этого стюарда я еще не видела.
— И?..
— У нас в кают-компании джентльмен, который утверждает, что на борту бомба и она установлена так, чтобы взорваться через десять минут.
Я позволила себе криво улыбнуться. В стремительно меняющихся сценариях мерещился неуклюжий разум. Возможно, это что-то из Устной традиции, но как проверить? Однако, если этот маленький мирок в какой-то степени разумен, его можно победить, но, чтобы одержать над ним верх, надо обнаружить его слабости, и он только что продемонстрировал одну — нетерпение. Ему не нужна была долгая, затяжная гибель пассажиров от голода; он хотел, чтобы я совершила собственноручное убийство ради большего блага — и быстро.
— Показывайте.
Я проследовала за стюардом вниз, в кают-компанию, где на стуле посередине помещения сидел человек. Лицо у него было землистое, светлые волосы стояли торчком, а маленькие глазки напряженно уставились на меня, когда я вошла. Его охранял здоровяк матрос по имени Мактавиш, шотландец, на три четверти покрытый татуировками. В комнате больше никого не было — и не должно было быть. Это же предполагаемая ситуация.
— Ваше имя, сэр?
— Джебедайя Солфорд. И я спрятал бомбу…
— Я слышала. И вы, естественно, не скажете мне, где она?
— Естественно.
— Эта бомба, — продолжала я, — потопит корабль, с вероятностью приведя ко множеству смертей?
— Да, я надеюсь на это, — весело ответил Джебедайя.
— Включая вашу собственную?
— Я не боюсь смерти.
Я остановилась подумать. Это была классическая и затасканная дилемма. Опущусь ли я, хороший по сути человек, до того, чтобы пытать себе подобного ради высшего блага? Эту головоломку обсуждали много лет, в основном те, кому точно не светило столкнуться с ней в реальности. Судя по тому, что сценарии сыпались как из рога изобилия, автору данного балагана было безумно любопытно, как долго можно изводить порядочного человека, прежде чем он начнет поступать плохо. Я почти физически ощущала, как злорадствует надо мной издали создатель дилеммы. Я бы помешала ему, если бы могла.
— Фицуильям! Всех пассажиров на палубу, задраить все герметичные переборки, и пусть все члены экипажа и трудоспособные пассажиры ищут бомбу.
— Капитан, — ответил он, — это пустая трата времени. Бомба есть, но ее не найти. Решение должно быть принято здесь и сейчас, в этой кают-компании.
Черт. Перехитрили.
— Сколько у нас шлюпок? — спросила я, испытывая растущее отчаяние.
— Только одна осталась, мэм. Места в ней на десятерых.
— Черт. Сколько еще до взрыва?
— Семь минут.
В реальном мире в подобной черно-белой ситуации решения не существовало. Я бы использовала всю необходимую силу для получения информации. Но после этого, что важнее, подвергла бы себя жесткому самоанализу. Если ты позволяешь или осуществляешь пытку, то должен лично отвечать за свои действия, — это тот тип решения, на момент принятия которого очень полезно ощущать нависшую над тобой угрозу тюремного заключения. Но дело в том, что на борту этого корабля здесь и сейчас не похоже было, что от Солфорда можно вообще чего-то добиться пытками. Он вскоре скажет мне, бомба найдется — и начнется следующая дилемма. И они так и будут продолжаться, снова и снова, все хуже и хуже, пока я не сделаю что-нибудь, чего бы никогда в жизни не сделала, и пассажиры этого судна утонут, будут съедены или убиты. Это был ад для меня, но и для них он тоже станет адом. Я тяжело опустилась на ближайший стул, уронила голову на руки и уставилась в пол.
— Капитан, у нас всего пять минут, — напомнил Фицуильям. — Вы должны пытать этого типа.
— Да-да, — невнятно откликнулась я, — я знаю.
— Мы все умрем, — сказал он и добавил: — Снова.
Я подняла голову и встретилась с ним глазами. Я и не замечала, какие они у него голубые.
— Вы все в итоге погибаете? — несчастным голосом спросила я. — Вне зависимости от моих действий? Дилеммы следуют друг за другом, одна другой страшнее, пока все не погибают?
— Четыре минуты, капитан.
— Я права?
Фицуильям отвел глаза.
— Я задала вопрос, старпом.
Он посмотрел на меня, и мне почудились слезы в его глазах.
— Мы все тонули уже больше тысячи раз каждый, — тихо сказал он. — Нас съедали, взрывали, мы страдали от смертельных болезней. Хуже всего тонуть. Каждый раз, когда я чувствую удушающее действие воды, слепую панику, когда задыхаюсь…
— Фицуильям, — сурово спросила я, — где это проклятое место?
Он глубоко вздохнул и понизил голос:
— Мы Устная традиция, но мы не рассказ — мы семинар по этике.
— То есть вы все предполагаемые персонажи во время лекции?
Фицуильям кивнул с несчастным видом. Стюард как-то небрежно подал мне клещи, напомнив при этом настойчивым шепотом, что осталось всего три минуты.
Я рассеянно взглянула на клещи, на Джебедайю, потом обратно на Фицуильяма, который стоял, уставясь в пол. Столько страданий на борту этого корабля и так долго. Возможно, выход все-таки есть. Беда в том, что подобные радикальные действия в Устной традиции могли угрожать жизни лектора, ведущего семинар. Но что важнее? Благополучие одного реального профессора этики или безжалостное мучение его подданных, которым приходится подвергаться его садистским гипотетическим дилеммам по два часа три раза в неделю? Когда вы рассказываете трагическую историю, в Книгомирье кто-то умирает по-настоящему. Я находилась в Устной традиции. Потенциально в лучшем ее изложении — и в самом разрушительном.
— Мактавиш, приготовьте шлюпку к спуску. Я ухожу.
Мактавиш взглянул на Фицуильяма, тот пожал плечами, и здоровяк шотландец вышел вместе со своими татуировками.
— Этот выбор не предусмотрен, — сказал Фицуильям, — вы не можете этого сделать.
— У меня есть опыт Устной традиции, — сообщила я ему. — Все эти сценарии имеют место только потому, что я здесь, чтобы вершить в них суд. Вся эта штука движется только в одну сторону — по нисходящей спирали все более невозможных нравственных дилемм, и в результате в живых не остается никого, кроме меня и еще кого-то, кого меня заставят убить и съесть или еще что-нибудь. Если я устранюсь из этого уравнения, вы свободны плыть по морю беспрепятственно и безопасно.
— Но это может, это может…
— …повредить лектору, даже убить его? Возможно. Если бомба взорвется, вы поймете, что я проиграла, а с ним все в порядке. Если нет, вы все спасены.
— А вы? — спросил он. — Вы-то как же?
Я похлопала его по плечу.
— Не волнуйтесь за меня. Думаю, вы достаточно пострадали от Той Стороны.
— Но наверняка… мы сумеем подобрать вас, если все пойдет хорошо?
— Нет, так не получится. Это может быть уловка. Я должна покинуть судно.
Я выбежала из кают-компании и метнулась к борту, где Мактавиш уже спустил шлюпку. Палубные матросы удерживали ее у борта за передний и задний концы, и она билась о корпус, подхваченная волнами. Когда я перекинула ногу через поручень, чтобы спуститься, Фицуильям схватил меня за руку. Он не пытался остановить меня — он хотел пожать мне руку.
— До свидания, капитан… и спасибо.
Я улыбнулась.
— Думаете, доберетесь до порта Совпадение?
Он улыбнулся в ответ.
— Постараемся изо всех сил.
Я спустилась по веревочной лестнице в шлюпку. Они отпустили оба конца, и лодка бешено заскакала, подхваченная бортовой волной. Мне показалось, что я сейчас перевернусь, но она удержалась на плаву и быстро стала отставать от уходящего корабля.
Я отсчитывала секунды до взрыва бомбы, но его, к счастью, не последовало, и через море до меня донесся радостный вопль сорока людей, празднующих избавление. Я не могла разделить их воодушевление, поскольку где-то в университете лектор по этике внезапно упал, сраженный инсультом. Вызвали врача, и, если повезет, он выкарабкается. Может, даже снова будет читать лекции, но уже не с этим экипажем.
«Нравственная дилемма» отдалилась от меня минимум на четверть мили, а через десять минут осталась только мазком дыма на горизонте. Еще через полчаса она пропала окончательно, и я оказалась сама по себе посреди бесконечно простирающегося во все стороны серого моря. Я порылась в сумке, обнаружила плитку шоколада и мрачно слопала ее, а потом просто сидела на банке шлюпки и таращилась в серое небо, чувствуя себя безнадежно потерянной. Я откинулась на спину и закрыла глаза.
Правильно ли я поступила? Трудно сказать. Лектор не мог знать о страданиях, которым он подвергал своих условных персонажей, но даже если знал, вероятно, оправдывал себя тем, что их страдания стоят благ его студентов. Если он выжил, то я смогу поинтересоваться его мнением. Но это маловероятно. Спасение виделось очень отдаленной вероятностью, и в этом заключалась суть возражений против этических дилемм в целом. На высоте остаться невозможно ни при каких условиях. Единственный способ победить — не участвовать в этой игре.

Глава 34
Спасение/Плен

В беллетриции имелся один-единственный агент, работавший исключительно в Устной традиции. Звался он Лыжи, говорил редко и носил цилиндр а-ля Линкольн — вот и все его отличительные черты. Появляясь в конторе беллетриции, он всегда казался бесплотным, мерцал и пропадал, словно изображение в плохо настроенном телевизоре. При этом лучшей работы в ТрадУсте мне видеть не доводилось. По слухам, он являлся забытым Воображаемым Другом Детства, чем объяснялась его безутешная печаль.

Когда я проснулась, ничего не изменилось. Море оставалось по-прежнему серым, небо — тусклым и пасмурным. Волны были острые, но не опасно, и узор их повторялся где-то раз в двадцать секунд. Не имея других занятий, я села и стала смотреть, как поднимаются и опадают волны. Я фиксировала взгляд на случайно выбранной точке океана, и одинаковые волны появлялись в кадре, словно на закольцованной кинопленке. Таково по большей части Книгомирье. В вымышленных лесах встречается всего восемь типов деревьев, на пляжах — пять видов гальки, в небе — двенадцать вариантов облаков. Именно поэтому реальный мир кажется по контрасту богаче. Я взглянула на часы. Книжное реалити-шоу «Беннеты» займет место «Гордости и предубеждения» через три часа, а первое задание домочадцам обнародуют через два. Равно плохо, что паршивая коза Дрянквист-Дэррмо вполне могла уже захватить рецепт и скакать с ним в «Голиаф». С другой стороны, могла и не захватить. Я посетила достаточно стихов, чтобы усвоить, насколько это место эмоционально истощает, причем на совершенно ином уровне. Если повествование разворачивается в мозгу последовательно, то поэзия минует рациональное мышление, бьет прямо в лимбическую систему и поджигает ее, подобно степному пожару. Это крэк и кокаин литературного мира.
Мысли мои блуждали, но это было сделано намеренно. Не отпущенные на волю, они по раздражающему умолчанию возвращались к Лондэну и детям. Стоило о них подумать, как глаза начинало щипать, а уж это никуда не годилось. Может, вместо того чтобы лгать Лондэну, после того как в восемьдесят восьмом меня застрелил Минотавр, стоило остаться дома и вести невинную жизнь непуганой домохозяйки? Стирка, уборка и готовка. Ладно, мелкая подработка на полставки в «Акме», чтобы не спятить. Но никаких ТИПА-штучек. Ни-ка-ких. Разве что изничтожить ма-ахонькую химерку. Или двух. А если Колу понадобится помощь? Ну я же не могла сказать нет, ведь…4
Размышления мои были прерваны мобильным комментофоном. До сих пор он решительно молчал. Я выудила его из сумки и с надеждой уставилась на экран. Сигнал по-прежнему отсутствовал, а это означало, что тот, кто подал сигнал, находится в радиусе примерно десяти миллионов слов. Может, и недалеко, на полке с русскими романами, но здесь, в Устной традиции, это означало расстояние в тысячу текстов, если не больше. Вполне возможно, что это были вовсе не друзья, но что угодно лучше, чем медленная смерть от голода, поэтому я включила микрофон и сделала вид, будто я техник-связист из ИКС-КФОС, контролер, отвечающий за надзор за сетью.
— ИКС-КФОС техник номер… э… 76542. Запрашиваю идентификацию пользователя.
Я внимательно огляделась, но горизонт был чист. Не было вообще ничего — только бесконечная серость. Словно…5
Я замерла. Комментофоны не похожи на нормальные телефоны — они текстовые. Определить, кто говорит, по ним невозможно. Это слегка напоминает эсэмэски, которые мы посылаем по телефону, но без дурацкого скоростного набора Т9.
— Повторяю: запрашиваю идентификацию пользователя.
Я отчаянно озиралась, но по-прежнему ничего не видела. Я надеялась, что это не очередной несчастный вроде меня, обреченный принять бразды этического судьи.6
Сердце у меня отчаянно билось. Кто бы это ни был, он был близко и, судя по тексту, не относился к тем, кто хочет причинить мне вред. Нужно было подсказать, как меня найти, но в голову приходило только определение «я около волны», лишь немного проигрывающее намеку «я в лодке». И тут меня посетила идея.
— Если вы меня слышите, — сказала я в мобильник, — держите на текстовый ливень.
Я сунула телефон в карман и достала пистолет, сняла его с предохранителя, направила в воздух и выстрелила. Раздался негромкий хлопок, и воздух задрожал, когда ластиковая пуля ушла высоко в небо. Это был рискованный ход, поскольку выстрел практически наверняка засекут метеостанции, разбросанные по всем жанрам, а оттуда сигнал пойдет в Главное текстораспределительное управление. Если они ищут меня, то мгновенно определят мое местонахождение.
Пуля достигла плотного слоя облаков только через несколько секунд, но когда она туда попала, эффект получился зрелищный. Брызнул фонтан желтых и зеленых искр, и серые текстовые облака стремительно почернели — слова рассасывались, унося с собой значения. Вскоре темное облако букв начало оседать на море, словно мелко нарезанная солома, — колонна текста, видимая на многие мили. Они сыпались на меня, на лодку, но по большей части на воду и покачивались на ней, словно осенние листья на поверхности озера.
Я подняла глаза и увидела, что дыра в облаках уже затягивается, а через несколько минут буквы начнут тонуть. Я перезарядила пистолет, но второго залпа не потребовалось. На горизонте возникла направляющаяся в мою сторону точка. Она постепенно становилась все больше и больше, наконец оказалась у меня над головой, дважды облетела кругом, затормозила и зависла в воздухе рядом со шлюпкой. Водитель опустил стекло и сверился с планшетом.
— Вы мисс Нонетот? — спросил он, мягко говоря, удивив меня.
— Да.
— Машину заказывали?
— Да-да, заказывала.
— Ну тогда полезайте.
Я все еще пребывала в легком шоке от поворота событий, но быстро собрала в кучу мысли и имущество и забралась в желтое транспортное средство. Оно было побитое и грязное и со знакомым логотипом «Трансжанровых перевозок» на двери. В жизни я так не радовалась таксомотору. Я устроилась на заднем сиденье, а водитель включил счетчик, повернулся ко мне с улыбкой и сказал:
— Ну и намаялся же я, пока нашел вас, дорогуша. Куда?
Хороший вопрос. Я немного подумала. «Гордости и предубеждению» грозила неминуемая гибель, но если Настоящее сделается еще короче, в опасности окажутся все книги — и еще многое другое.
— К Лонгфелло, — сказала я, — и живо. Боюсь, скоро у нас появится нежелательная компания.
Таксист поднял брови, выжал акселератор, и мы помчались над поверхностью океана с приличной скоростью. Он поймал мой взгляд в зеркале заднего вида.
— У вас какие-то неприятности?
— Не то слово, — отозвалась я, думая, что мне придется положиться на этого таксиста. — Приказом Совета жанров я подлежу расстрелу на месте, но это чушь. Я агент беллетриции, и в данный момент мне бы очень пригодилась помощь.
— Бюрократы! — фыркнул он презрительно, затем с минуту напряженно думал. — Нонетот, Нонетот… А вы, случайно, не Четверг Нонетот?
— Она самая.
— Мне очень нравятся ваши книги. Особенно ранние, где все эти убийства и беспричинный секс.
— Я не такая. Мне…
— Оп-па!
Такси резко вильнуло, и меня жестоко швырнуло на другую сторону салона. Я выглянула в заднее окно и увидела, как фигура в длинном черном платье ухнула в море в каскаде пены. Они уже гнались за мной.
— Странное дело, — сказал водитель, — но я могу поклясться, что это была жутковатого вида домоправительница лет пятидесяти с небольшим, одетая во все черное.
— Это Дэнверклон, — сказала я. — Будут еще.
Он защелкнул центральный замок, повернулся и уставился на меня.
— А вы и впрямь кого-то основательно достали.
— И не без оснований… Осторожно!
Такси снова вильнуло, очередная Дэнверс отскочила от капота и, пролетая мимо окна, очень нехорошо на меня посмотрела. Я проследила, как она закувыркалась по волнам у нас за спиной. Одно из преимуществ дэнверклонов — они абсолютно расходный материал.
Спустя мгновение по крыше что-то тяжело стукнуло, отчего машину тряхнуло. Я бросила взгляд назад, но никто не падал, а затем сверху послышался звук заводящейся бензопилы. На крыше засела очередная Дэнверклон, и она твердо вознамерилась попасть внутрь.
— Это для меня уже слишком, — сказал водитель, стремительно теряя чувство честной игры. — У меня жалованье, и надо содержать очень дорогую предысторию.
— Я куплю вам целый флот новых такси, — выпалила я, — а мастер-предысторик Грнксгхти — мой личный друг. Он совьет вам любую предысторию на выбор.
Не успел таксист ответить, как очередная миссис Дэнверс грузно приземлилась на капот возле радиатора. Она взглянула на нас, плотно сжала губы и поползла к нам по капоту, погружая пальцы в стальной корпус. Воздушный поток трепал ее одежду и гладко зачесанные черные волосы. На ней были такие же маленькие черные очки, как и у остальных, но не требовалось видеть ее глаза, чтобы угадать ее смертоносные намерения.
— Придется мне вас выдать, — сказал таксист, когда очередная Дэнверклон с грохотом плюхнулась на такси, разбив боковое окно.
Она повисла, цепляясь за крышу и болтаясь, наконец ухватилась понадежнее, просунула руку в разбитое окно и принялась нашаривать дверную ручку. Я отщелкнула замок и пинком распахнула дверь, сбив Дэнверклон. Та на мгновение зависла в воздухе, но тут ее накрыла большая волна, и она оказалась позади быстро движущегося такси.
— Не уверен, что могу помогать вам дальше, — не унимался таксист. — Вы вляпались в нечто очень серьезное.
— Я с Той Стороны, — сказала я ему, следя за тем, как еще две Дэнверс пролетели мимо, тщетно размахивая руками в попытке уцепиться за такси. — Вам никогда не хотелось чего-нибудь Потустороннего? Я могу достать это для вас.
— Все, что угодно? — спросил таксист.
Сверху донесся скрежет металла: Дэнверклон на крыше начала прокладывать себе путь внутрь, пила вгрызлась в металл и посыпались искры.
— Все, что угодно!
— Ну тогда… — протянул таксист, игнорируя очередную Дэнверс, приземлившуюся на ту, что ползла по капоту.
Раздался звук, какой издают пищащие игрушки, если на них сесть с размаху, и обе Дэнверс отскочили от капота и пропали.
— Чего бы мне действительно хотелось, — продолжал таксист, совершенно не обескураженный, — так это настоящий «попрыгунчик».
Требование могло показаться странным, если не знать, насколько ценились сувениры с Той Стороны. Я как-то видела двух генератов, которые едва не поубивали друг друга за дорожный конус.
— Оранжевый, с лицом спереди?
— А бывают другие? Там сзади есть ремень безопасности, — сказал он. — Рекомендую им воспользоваться.
Я не успела даже нашарить ремень, как он внезапно направил такси прямо вверх и свечой ушел к облакам. Он обернулся ко мне, вскинул брови и улыбнулся. Ему это казалось веселой шуткой, я же была… ну, озабочена. Я оглянулась, когда миссис Дэнверс свалилась с крыши вместе с бензопилой и кувырком полетела к морю, оставшемуся уже далеко внизу. Спустя несколько секунд нас окутала мягкая облачная серость, и почти мгновенно, без всякого ощущения смены ориентации в пространстве, мы выскочили из облаков на ровном киле и медленно поплыли к эскадре французских парусников и одинокому британскому. Все бы ничего, но и те и другой были военными кораблями и палили друг по другу залпами. Впечатляюще близко от такси то и дело со свистом пролетали раскаленные железные шары.
— Как-то раз я вез адмирала Хорнблауэра, — похвастался таксист, дружелюбно болтая со мной в свойственной всем таксистам забавной манере, когда они через плечо разговаривают с тобой и одновременно глядят на дорогу. — Какой джентльмен! Дал мне на чай соверен, а потом попытался завербовать на службу.
— Где мы?
— В форестеровском «Линейном корабле», — ответил таксист. — За «Сазерлендом» примем влево и пройдем через «Царицу Африки», чтобы попасть на трансжанровую магистраль в «Старике и море». Оказавшись там, мы сделаем петлю через «Морского волка» и выскочим в «Моби Дике», что позволит нам аккуратно обойти «Остров сокровищ», поскольку там в это время обычно пробки.
— А не лучше ли будет через «Двадцать тысяч лье под водой» и потом налево в «Робинзоне Крузо»?
Он посмотрел на меня в зеркало заднего вида, раздраженный тем, что я подвергаю сомнению его решение, и осведомился:
— Вы хотите попробовать через там?
— Нет, — поспешно ответила я, — мы сделаем так, как вам кажется лучше.
— Вот и ладушки. Куда в Лонгфелло вы хотите попасть?
— В «Крушение „Геспера“».
Таксист обернулся и вытаращился на меня.
— В «Геспер»? Сударыня, вы ходячая неприятность. Я ссажу вас в «Псалме жизни», а там пешком доберетесь.
Я смерила его гневным взглядом.
— Настоящий «попрыгунчик»? В подарочной упаковке?
Он вздохнул. Сделка была хорошая, и он это понимал.
— Ладно, — сказал он наконец. — «Геспер» так «Геспер».
Мы медленно проплыли мимо парового катерка, пробиравшегося через пороги Уланги, и таксист снова заговорил:
— Так что у вас за история приключилась?
— Меня заменили моим вымышленным двойником, которая не глядя визирует самые безумные затеи Совета жанров при удручающем согласии нашего премьер-министра По Ту Сторону. Слышали, что «Гордость и предубеждение» собираются превратить в сериал и пустить в виде реалити-шоу «Беннеты»? Это-то я и пытаюсь остановить. У вас имя есть?
— Колин.
Мы примолкли ненадолго, следуя за течением Уланги до места ее впадения в Бору, а потом в озеро, где стояла на якоре «Королева Луиза». Я тем временем перезарядила пистолет и проверила две оставшиеся ластиковые пули. Я даже достала кобуру и пристегнула ее к поясу. Не люблю я такие вещи, но следовало подготовиться. Если они решат послать против меня клонов, мне придется очень туго. Дэнверклонов семь тысяч, а я всего одна. Придется стереть больше трех тысяч одним зарядом, а я сомневалась, что они все соберутся в удобную кучку ради меня. Я вытащила мобильник и уставилась на него. Мы были в зоне полного сигнала, но меня наверняка проследят.
— Воспользуйтесь моим, — сказал наблюдавший за мной Колин.
Он передал мне назад свой комментофон, и я позвонила Брэдшоу.
— Командор? Это Четверг.7
— Я в такси, направляюсь к «Моби Дику» через «Старика и море».8
— Очевидно, нет. Как дела?9
— Нет, мне нужно уничтожить кое-что на «Геспере», после чего, смею надеяться, Потусторонние рейтинги чтения поднимутся. Как только закончу там, сразу займусь Жлобсвортом.10
Я выглянула в окно. Мы снова неслись над морем, но на сей раз погода была лучше. Две маленькие китобойные лодки, в каждой по пять человек гребцов, стремились к возмущению в воде, и у меня на глазах могучая серо-белая громадина вырвалась из-под зеленой воды и разнесла одну из малых лодок, опрокинув ее несчастных пассажиров в море.
— Я как раз выхожу на дальнем конце «Моби Дика». У вас хоть что-то для меня есть?11
Я отключилась и вернула мобильник. Если уж у Брэдшоу кончились идеи, то ситуация более безнадежная, чем мне представлялось. Мы перешли из Морских приключений в Поэзию через «Сказание о Старом Мореходе», ненадолго притаились среди поросших жесткой травой пустынных дюн в «Ложном рассвете», пережидая пеший патруль Дэнверс, затем снова снялись с места и повернули в Лонгфелло через «Маяк».
— Погодите минутку, — сказала я Колину, когда мы въехали под скалистый карниз на известняковом отроге, уводившем в лиловой темноте сумерек к маяку, чей луч внезапным сиянием света прокатывался по заливу.
— Это не значит, что мне придется подождать, а потом везти вас обратно? — нервно спросил он.
— Боюсь, именно так. Как близко вы можете забросить меня к собственно «Крушению „Геспера“»?
Он втянул воздух сквозь стиснутые зубы и почесал нос.
— Во время самой бури вообще никак. Риф «Скорбь норманнов» не то место, где хочется оказаться во время шторма. Забудьте про ветер и дождь — там холодно!
Я знала, что он имеет в виду. Поэзия являлась эмоциональной разновидностью американских горок, способной усиливать чувства почти нестерпимо. Солнце всегда было ярче, небо синее, а леса после летнего ливня парили в шесть раз сильнее и ощущались в двенадцать раз более земными. Любовь была в десять раз крепче, и счастье, надежда и сострадание поднимались на такую высоту, что голова кружилась от блаженства. Но монета имеет обратную сторону, и темная сторона жизни тоже делалась в двадцать раз хуже: трагедия и отчаяние были суровее, беспощаднее. Как говорится, в Поэзии ничего не делают наполовину.
— Так насколько близко?
— Рассвет, за три строки до конца.
— Хорошо, — согласилась я, — давайте.
Он отпустил ручник и медленно поехал вперед. Сумерки сменились рассветом, мы въехали в «Крушение „Геспера“». Небо было еще свинцовое, и резкий ветер хлестал прибрежную полосу, хотя худшая часть шторма осталась позади. Такси затормозило на пляже, я открыла дверь и шагнула наружу. Внезапно я испытала огромное чувство утраты и отчаяния, но попыталась не обращать на них внимания, прекрасно зная, что это просто эмоции, просачивающиеся из перегруженной ткани стихотворения. Колин тоже вылез, и мы нервно переглянулись. Пляж был усыпан обломками «Геспера», разметанного бурей в щепки. Я подняла воротник пиджака, чтобы защититься от ветра, и побрела по берегу.
— Что ищем? — спросил догнавший меня Колин.
— Останки желтого экскурсионного автобуса, — ответила я, — или безвкусный синий пиджак в крупную клетку.
— Значит, ничего особенного?

Выброшенный морем мусор составляли в основном обломки дерева, бочки, веревки и случайные личные вещи. Мы набрели на утонувшего матроса, но он был не с «ровера». Колин распереживался из-за утраты жизни и причитал о том, как матрос был «жестоко вырван из лона семьи» и «отдал душу шторму», пока я не велела ему взять себя в руки. Мы дошли до каких-то скал и наткнулись на рыбака, оцепенело смотревшего на кусок мачты, мягко покачивавшийся на воде в затишье небольшой бухточки. К мачте было привязано тело. Длинные каштановые волосы плыли по воде, как водоросли, и нестерпимый холод заморозил черты в последней гримасе жалкого ужаса. Толстая моряцкая куртка не очень-то пригодилась утопленнику, и я вошла в ледяную воду, чтобы взглянуть поближе. В обычной ситуации я бы не стала туда соваться, но мною двигало смутное ощущение какой-то неправильности. Телу полагалось принадлежать маленькой девочке — дочке шкипера. Но это была не она. Моим глазам предстала женщина средних лет. Дрянквист-Дэррмо. Ресницы ее покрылись кристалликами соли, перекошенное страхом лицо слепо взирало на мир.
— Она спасла меня, — раздался детский голосок, и я обернулась.
Девочка лет девяти куталась в стеганую голиафовскую куртку. Вид у нее был смущенный, и недаром: ей не доводилось уцелеть в шторме уже сто шестьдесят три года. Дрянквист-Дэррмо недооценила не только мощь Книгомирья и сырой энергии поэзии, но и себя самое. Несмотря на презумпцию корпоративного долга, она не смогла оставить ребенка тонуть. Она сделала то, что считала правильным, и пострадала от последствий. Именно об этом я пыталась ее предупредить. В поэзии открываешь… свою истинную сущность. Самое обидное, что все это она сделала зря. Уборочная беллетрицейская бригада появится здесь позже и небрежно приведет все в порядок. Вот почему я терпеть не могла назначений «в рифму».
Колин, которого одолели-таки тяжелые чувства, висевшие в воздухе подобно туману, начал плакать.
— О изнуряющий мир! — всхлипывал он.
Я сунула руку Анне под воротник и нащупала на ее хладном теле маленькую цепочку. Я сняла ее… и остановилась. Если она побывала на «Вечерней звезде», возможно, она забрала Майкрофтов пиджак!
Моряцкая роба была словно картон, и я распахнула ее ворот, чтобы посмотреть, что под ней. Сердце мое упало. Пиджака на Анне не было, а обшарив карманы, я выяснила, что и рецепта при ней тоже нет. Я глубоко вздохнула, и мои чувства, усиленные стихотворением, внезапно рухнули на дно. Должно быть, Дрянквист-Дэррмо отдала пиджак своим коллегам, а если он в «Голиафе», то шансов выцарапать его оттуда у меня не больше, чем у снежинки в аду. Пятница доверил мне защиту Долгого Настоящего, а я подвела его. Я добрела до берега и принялась слизывать большие соленые слезы, бегущие по лицу.
— Пожалуйста, перестань, — сказала я Колину, всхлипывавшему в платок рядом со мной, — а то сейчас и я начну.
— Но печаль тяжким саваном окутывает мою душу! — плакал он.
Мы сидели на берегу рядом с рыбаком, по-прежнему объятым ужасом, и тихо всхлипывали, словно сердца наши вот-вот разобьются. Девочка подошла и села рядом со мной. Она ободряюще похлопала меня по руке.
— Я вовсе не хотела, чтобы меня спасали. Если я выживу, теряется весь смысл стихотворения. Генри будет в ярости.
— Не переживай, — ответила я, — все починят.
— И всякий норовит отдать мне куртку, — продолжала она обиженно. — Честно говоря, нынче становится все труднее и труднее замерзнуть до смерти. Вот эту мне дала Анна, — добавила она, тыча в толстые складки голиафовской куртки, — а еще одну дал старенький дядечка семнадцать лет назад.
— Милая, меня не интересуют…
Я прекратила всхлипывать, потому что сквозь штормовые облака моей печали пробился яркий сноп света.
— Она… еще у тебя?
— Разумеется!
Девочка расстегнула молнию голиафовской куртки, открыв… синий мужской пиджак в крупную клетку. В жизни так не радовалась при виде столь безвкусного наряда. Я быстро обшарила карманы и нашла бечевку от игрушки йо-йо, очень старый пакетик мармеладных куколок, костяшку от домино, отвертку, изобретение для приготовления безупречного яйца вкрутую и… завернутую в полиэтиленовый пакет для морозилки бумажную салфетку с написанным на ней простым уравнением. Я обняла девчушку — мое воодушевление учетверилось благодаря усиливающему эффекту поэзии — и с облегчением выдохнула. Нашлось! Не теряя времени, я разорвала рецепт на мелкие клочки и съела.
— Гофоффя, — обратилась я с полным ртом к Колину, — фяф фоефем.
— По-моему, мы никуда не едем, мисс Нонетот.
Я подняла глаза и увидела, что он имеет в виду.
Каждый квадратный дюйм пространства — на пляже, на дюнах и даже в воде — был покрыт сотнями и сотнями одинаковых миссис Дэнверс, одетых в черное и глядящих весьма недружелюбно. Недавно мы убили пятерых из них, и я подозревала, что они от этого не в восторге. Впрочем, они всегда были совершенно несчастными, следовательно, повод мог быть любым. Я инстинктивно схватилась за рукоять пистолета, но что толку? Все равно что пулять горохом из трубки по танку Т-54.
— Что ж, — сказала я, проглатывая последний кусочек рецепта и обращаясь к ближайшему Дэнверклону, — отведите-ка меня к своему командиру.

Глава 35
Пчелы, пчелы

С момента своего спонтанного возникновения по образу подлинной миссис Дэнверс из «Ребекки» дэнверклоны изрядно продвинулись в развитии. Изначально они были просто противными домоправительницами пятидесяти с небольшим лет с дурным характером, но теперь их научили вдобавок обращаться с оружием. Стандартные дэнверклоны были бесстрашными, однако по большей части бесцветными роботами, охотно готовыми умереть во исполнение приказа. Но совсем недавно возникло элитное подразделение дэнверклонов, которые не только носили оружие, но и обладали глубоким рабочим пониманием Книгомирья. Даже я дважды подумала бы, прежде чем связываться с этой кодлой. Мы называли их ХЛОП-командой.

Дэнверклоны бесшумно надвигались. С поразительной скоростью шевеля своими костлявыми конечностями, словно щупальцами, четверо из них схватили меня за руки, еще одна сняла у меня с плеча сумку, а шестая забрала пистолет. Седьмая, видимо командир отряда, коротко произнесла в мобильный комментофон:
— Цель номер один обнаружена и арестована.
Затем она резко защелкнула мобильник и просемафорила руками другим миссис Дэнверс, которые принялись выскакивать из стихотворения, начиная с самых дальних рядов. Я перевела взгляд на Колина — его тоже крепко держали. Дэнверклон извлекла из его бумажника лицензию таксиста, подержала у него перед глазами, а потом разорвала надвое и подбросила половинки в воздух. Он посмотрел на меня с большим раздражением, но оно относилось не столько ко мне, сколько к дэнверклонам и обстоятельствам. Я как раз гадала, куда они меня потащат, когда в воздухе раздался легкий треск и передо мной возник главный, согласно последним кадровым перестановкам, враг. С ног до головы в черной коже, на поясе два автоматических пистолета-близнеца, длинный плащ подметает гальку. Она плотоядно воззрилась на меня, и я подумала, не плюнуть ли ей в глаза, но сдержалась: она стояла слишком далеко, и если я промахнусь, то буду выглядеть еще более униженной.
— Ну-ну, — процедила Четверг-1–4,— великая Четверг Нонетот наконец попала в книгу.
— Bay! — отозвалась я. — Смотрю, черный нынче цвет дня.
Она проигнорировала мою реплику.
— А знаешь, тобой быть прикольно. Сенатор Жлобсворт передал мне все права, которые обычно принадлежат тебе: на тебя в Книгомирье, тебя в Совете жанров, тебя в долгожданной и теперь получившей «зеленую улицу» «Четверг Нонетот возвращается — на сей раз это личное» и, наконец, тебя По Ту Сторону. Вот это мне нравится больше всего. Столько Лондэна, сколько захочу. — Она наклонилась ближе и понизила голос: — И поверь мне, хочу я много.
Я жутко взвыла от ярости и попыталась вырваться от Дэнверс, но безуспешно. Клоны дружно захихикали, а Четверг-1–4 неприятно улыбнулась.
— Пора тебе исчезнуть, Четверг, — прорычала она и швырнула Дэнверс наручники.
Та завела мне руки за спину и сковала. Четверг-1–4 ухватилась за меня, забрала у ближнего клона мою сумку и хотела удалиться, но тут командир контингента миссис Дэнверс сказала:
— У меня приказ доставить ее прямиком на Иль-Сен-Жозеф в «Папильоне», согласно вашему исходному плану, мисс Нонетот-один-четыре.
Другая «я» повернулась к миссис Дэнверс, смерила ее взглядом, ухмыльнулась и ответила:
— Ты сделала свое дело, Дэнни, тебя наградят. Это моя добыча.
Но у миссис Дэнверс был приказ, а Дэнверс делают только одно: поступают, как им сказано, и, пока их инструкции не отменены письменным приказом, выполняют их на совесть.
— У меня письменные инструкции, — сказала она тверже, и прочие Дэнверс угрожающе шагнули к нам, при этом трое из них извлекли оружие из складок черных платьев.
— Я отменяю твой приказ.
— Нет, — сказала миссис Дэнверс, — у меня есть приказ, и я буду его выполнять.
— Слышь, ты, мурло, — зарычала Четверг-1–4,— я новая миссис де Винтер, усекла?!
Миссис Дэнверс отпрянули в потрясенном изумлении, в этот краткий миг Четверг-1–4 крепко сжала мою руку и прыгнула вместе со мной.
Я ожидала свежевырытой могилы или, что еще неприятнее, лопаты и клочка земли, чтобы я выкопала себе яму сама, но ни того ни другого не увидела. Вместо этого мы прибыли в место, здорово напоминавшее гостиную в георгианском загородном доме средней руки, и лопаты, слава богу, нигде не наблюдалось, зато здесь находились Брэдшоу, пять сестер Беннет и мистер Беннет, и все они смотрели на меня выжидательно, что несколько сбивало с толку.
— А! — воскликнул Брэдшоу. — Вот и слава богу. Извини, что пришлось держать тебя в неведении, старушка, но я знал, что мой комментофон прослушивается. Нам надо срочно доставить тебя в Совет жанров, но в данный момент у нас серьезная и очень насущная проблема.
— Хорошо-о, — протянула я, донельзя озадаченная, и перевела взгляд на Четверг.
Та стремительно избавлялась от оружия и кожаного наряда.
— Я по-настоящему ругалась, — прошептала она с несчастным видом, брезгливо держа двумя пальцами автоматический пистолет, — и эта одежда, сделанная из шкур животных!..
У меня отвисла челюсть.
— Четверг-пять? — проблеяла я. — Это ты?!
Она застенчиво кивнула и пожала плечами. Под кожаным одеянием, я заметила, на ней было ее обычное облачение из крашеного естественными красителями хлопка, вязаный джемпер и полосатые чулки. Она приняла свой провал с Минотавром близко к сердцу и исправилась. Возможно, я поторопилась с ее отчислением.
— Мы знали, что ты в Книгомирье, но потом ты исчезла с радара, — сказал Брэдшоу. — Где ты была последние десять часов?
— Я попала в западню в нравственной дилемме. С Той Стороны новости есть? В смысле, люди покупаются на всю эту книжную реалити-хрень?
— Еще как! — воскликнул Брэдшоу. — По данным Совета жанров, полмиллиона зрителей ожидают увидеть, что получится из «Беннетов», поскольку идея о возможности самому изменять крупное классическое произведение очень привлекательна. Это последний бзик По Ту Сторону, а ты знаешь, как Та Сторона любит всякие фишки.
— Порой мне кажется, что они вообще больше ничего не любят.
Брэдшоу взглянул на часы.
— Осталось всего шесть минут до того момента, когда знакомую нам «Гордость и предубеждение» начнут переписывать и она будет потеряна навсегда, а у нас нет достойного плана действия. На самом деле, — добавил он, — у нас вообще нет плана действия.
Все уставились на меня. Двадцать секунд назад я считала себя практически покойником; теперь от меня ждут, что я в мгновение ока изобрету бесконечно изящный план спасения одного из величайших романов от превращения в отупляющее болото мимолетного популярного развлечения.
— Так, — сказала я, пытаясь собраться с мыслями. — Лиззи!
— Я, мэм, — почтительно присела вторая по старшинству из сестер Беннет.
— Введи меня в курс дела. Как работает эта «реалити-книга»? Вам даны какие-нибудь указания?
— Нам сказали немного, мэм. Нам велено собраться в доме, но вместо поиска мужей и счастья мы должны выполнять заданную программу совершенно чудного свойства. И по мере того как мы будем это делать, — добавила она печально, — наши новые действия будут неизгладимо впечатываться в новое издание книги.
Я оглядела комнату. Все по-прежнему смотрели на меня выжидательно.
— Дайте взглянуть на задание.
Лиззи протянула мне лист бумаги. Под шапкой «Интерактивный книжный проект» было напечатано следующее:

«ЗАДАНИЕ ПЕРВОЕ
Главы 1–3 (часовое чтение)
Все домочадцы ОБЯЗАНЫ участвовать 
Домашние собираются в гостиной Лонгборна и делают костюмы пчел. После этого домочадцам полагается вести себя как пчелам. Один из домочадцев, одетый пчелой, попросит мистера Бингли организовать костюмированный бал, где все должны будут одеться пчелами. Домочадец, чей костюм пчелы и отыгрыш по результатам голосования будет признан лучшим, выиграет первый тур и получит разрешение подвергнуть двух домочадцев выселению. Голосующая потусторонняя публика будет решать, кому уйти. Далее домочадцам положено перейти в столовую и беседовать обо всем, что им взбредет в голову, как бы это ни было скучно».

Я опустила листок. Это было гораздо хуже, чем я рассчитывала, а мои ожидания не назовешь завышенными.
— Я не оденусь пчелой, — возмущенно заявил мистер Беннет. — Какова идея! Вам, девочки, подобная глупость простительна, но я удалюсь в кабинет.
— Отец, — сказала Лиззи, — помни, мы делаем это для того, чтобы Потусторонние рейтинги чтения не продолжали падать со стремительностью, отмеченной в последние годы. Безусловно, это жертва, но жертва, которую мы должны взять на себя с решительностью и достоинством ради блага Книгомирья.
— Я оденусь пчелой! — с восторгом воскликнула Лидия, подпрыгивая на месте.
— Я тоже! — добавила Китти. — Я буду лучшей пчелой в Меритоне!
— Не ты, а я! — возразила Лидия, и они, взявшись за руки, закружились по комнате.
Я взглянула на Мэри, которая возвела глаза к потолку и вернулась к своей книжке.
— Ладно, — добродушно сказала Джейн, — я оденусь пчелой, если это ради высшего блага. Как вы думаете, мистеру Бингли тоже придется наряжаться пчелой? И увидимся ли мы, — добавила она неожиданно дерзко, — еще раз, как пчелы?
— Прямо этого не говорится, — ответил мистер Беннет, снова проглядывая задание, — но я полагаю, от мистера Бингли потребуется изображать из себя идиота все время, и Дарси тоже, готов спорить.
— А где миссис Беннет? — спросила я, не видевшая ее с момента своего прибытия.
— Мы опять убрали бедную маму в шкаф, — ответила Лиззи, указывая на большой гардероб, который Четверг-5 открыла, продемонстрировав, что да, миссис Беннет действительно там, неподвижная и смотрящая пустыми глазами куда-то перед собой.
— Это ее успокаивает, — объяснила Джейн, когда Четверг-5 закрыла дверцу шкафа. — Нам очень часто на протяжении книги приходится поручать дорогую маму шкафу.
— Да, — задумчиво добавила Лиззи, — боюсь, она не воспримет пчелиное задание. Пока дочери не замужем, у мамы на уме только одно, и она может прийти в… ажитацию и устроить ужасную сцену. Как вы думаете, это испортит задание?
— Нет, — устало сказала я, — чем хуже делается, тем лучше для реалити-шоу, если вы понимаете, о чем я.
— Боюсь, что нет.
— Четверг, старушка, — перебил Брэдшоу, неотрывно смотревший на часы, — как тебе такое предложение: все прячутся и никакой им книжки?
— Исключено! — громыхнул мистер Беннет. — Я не стану прятать семью из виду и красться тайком по собственному дому. Ни за что. Пусть мы будет выглядеть глупо, но мы должны быть здесь, в гостиной, когда начнется новая книга.
— Погодите секунду, — сказала я. — Первая часть длится час читательского времени, так?
Лиззи кивнула.
Я взяла листок бумаги с написанным на нем заданием, вынула из нагрудного кармана ручку, тремя жирными чертами перечеркнула задание и начала писать собственное. Закончив, я протянула листок Лиззи, та задумчиво просмотрела его и передала отцу.
— Ну вот! — Лидия скрестила руки и выпятила губу. — А я так хотела стать пчелой!
— Я собираюсь прочесть это вслух, — объявил мистер Беннет, — ведь мы должны все, как семья, согласиться выполнять это новое задание… или нет.
Он обвел присутствующих взглядом, и все согласно кивнули, кроме Лидии и Китти, которые тыкали друг друга пальцами, и миссис Беннет, которая не могла кивнуть, поскольку все еще «отдыхала» в шкафу.
— «Первое задание, главы с первой по третью, — начал он. — Мистер Беннет из Лонгборн-хауса в Меритоне должен быть побужден своей женой нанести визит мистеру Бингли, поселившемуся поблизости, в Незерфилд-парке. Мистер Бингли должен нанести визит, не встречаясь с дочерьми, и должен состояться бал. На этом балу мистер Бингли и Джейн Беннет должны танцевать друг с другом. В то же время мистер Дарси тоже должен явиться и быть признан грубым, гордым и высокомерным Лиззи и остальными членами семьи. В то же время мы должны узнать многое о браке Беннетов, об их дочерях и их перспективах. Читающая публика может голосовать по вопросу, будут ли Джейн и Бингли танцевать второй раз. Миссис Беннет может всю дорогу поступать в соответствии со своими желаниями».
Мистер Беннет перестал читать, улыбнулся и оглядел комнату.
— Ну, дети мои?
— Это великолепное задание, — сказала Джейн, хлопая в ладоши. — Лиззи?
— Признаюсь, я не вижу в нем недостатков.
— Тогда решено, — провозгласил мистер Беннет, сверкнув глазами. — Поистине дерзкий план, и он может-таки сработать! Сколько у нас до начала?
— Сорок семь секунд, — ответил Брэдшоу, сверяясь с карманными часами.
— Я не понимаю, — сказала Лидия. — Это новое задание… Разве это не то, что происходит обычно?
— Фу, — протянула Китти, скорчив рожу.
— Все по местам, — велел мистер Беннет, и все они послушно уселись на отведенные им стулья. — Лиззи, ты готова рассказывать?
— Да, отец.
— Хорошо. Мэри, не выпустишь ли миссис Беннет из шкафа? Тогда мы сможем начать.
Мы с Четверг-5 и Брэдшоу шмыгнули в коридор, а Лиззи начала книжное реалити-шоу словами, отдававшимися, словно куранты, громко и ясно, по канону английской литературы.
— Все знают, — донесся из-за закрытой двери ее голос, — что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену.

— Четверг, — сказал Брэдшоу, когда мы с ним и Четверг-5 направились в прихожую, — мы сохранили книгу в первозданном виде, но только до тех пор, пока Совет жанров и интерактивники не обнаружат, что мы натворили. И тогда они мгновенно окажутся здесь!
— Знаю, — ответила я. — Поэтому времени, чтобы изменить мнение Совета жанров относительно этой интерактивной ерунды, у меня в обрез. Оставайтесь здесь и постарайтесь задержать их как можно дольше. Сдается мне, они позволят первому заданию идти своим ходом и оставят дурацкую затею с пчелами для второго задания. Пожелайте мне удачи.
— Желаю, — мрачно отозвался Брэдшоу, — и она тебе понадобится.
— Вот, — сказала Четверг-5, протягивая мне Аварийный Путеводитель и мою сумку, — это понадобится вам не меньше, чем удача.
Не теряя ни секунды, я открыла Путеводитель, прочла требуемый текст и вскоре снова оказалась в Великой библиотеке.

Глава 36
Сенатор Жлобсворт

Кандидаты на сенаторские должности в Совете жанров, как правило, выдвигаются из рядов членов совета каждой отдельной книги, являющихся ее представителями по всем внутрикнижным делам. Это обычно второстепенные персонажи, у которых много свободного времени, поэтому, за немногочисленными примечательными исключениями, Совет жанров населен исключительно малохудожественными Г-4. Они лезут не в свое дело, но делают это не очень хорошо. Это одна из сильных сторон СЖ.

Поднимаясь на тридцать третий этаж Великой библиотеки в Совет жанров, я нетерпеливо барабанила пальцами по стенке лифта. Порывшись в сумке, я обнаружила, что у меня еще остались две ластиковые пули, но сомневалась, что демонстрация силы в данном случае правильный подход. Если Брэдшоу не ошибся и Злая Четверг командует легионом Дэнверс, у меня может не быть шанса изложить даже собственное дело, не говоря уже о «Гордости и предубеждении».
Я решила, что лучшей тактикой будет действовать по обстоятельствам, и стала размышлять, как бы мне провести в жизнь хотя бы эту стратегию, как вдруг двери лифта открылись и передо мной предстала я сама, уставившаяся на меня из коридора. Тот же пиджак, те же волосы, брюки, ботинки — все, за исключением черной перчатки на ее левой руке, прикрывавшей, по-видимому, рану от ластиковой пули. Брэдшоу был прав: Четверг-1–4 отказалась от собственной индивидуальности и забрала мою вместе с моим положением, целостностью и репутацией — страшное оружие в ее руках. Не только ПБЗС СЖ и доверенный агент беллетриции, но и все. Жлобсворт в своем унылом невежестве, вероятно, считал, что она и есть я, внезапно — и удачно для него — переменившая мнение насчет политического управления.
Секунду мы смотрели друг на друга: она — в оцепенелом изумлении, а я — надеюсь, с тем выражением, которое жена по праву приберегает для той, что спала с ее мужем.
— Настырная дура! — выдохнула она наконец, помахивая экземпляром «Гордости и предубеждения». — Наверняка это твоих рук дело. Пусть ты выиграла первый раунд, но это всего лишь отсрочка. Когда первые три главы закончатся, книжное реалити-шоу войдет в колею!
— Я сотру тебя, — тихо сказала я, — и получу от этого удовольствие.
Она посмотрела на меня со смутным выражением триумфа.
— Тогда я ошибалась. Мы действительно похожи.
Времени на ответ у меня не осталось. Она развернулась и помчалась по коридору к дискуссионной палате. Я рванула следом; если мы внешне одинаковы, тогда у той, что успеет первой изложить свое дело Совету жанров, явное преимущество.
Позже я думала, что мы двое, несущиеся со всех ног по коридорам, должны были представлять собой то еще зрелище, хотя, вероятно, не такое уж необычное, учитывая специфическую природу вымысла/литературы. Что неприятно, мы ни на йоту не уступали друг другу в скорости и выносливости, и ее десятифутовая фора оставалась при ней, когда мы, спустя две минуты и кучу перепуганных работников Совета жанров, оказались перед дверями главной дискуссионной палаты. Ей пришлось притормозить у двери, и, когда она это сделала, я подставила ей подножку и обхватила ее за талию. Сбитые с ног инерцией, мы растянулись во весь рост на ковре, к вящему изумлению трех тяжеловооруженных дэнверклонов, стоявших за дверью. Когда дерешься с самой собой, самое странное не только то, что вы одинакового веса, силы и мастерства, но еще и то, что вы обе знаете одни и те же приемы. После того как мы сцепились и минут пять покатались по ковру, не добившись ничего, кроме пыхтения и напряжения мышц, мозги у меня зашевелились и принялись искать другие способы победить. Ровно в то же время этим занялась и моя противница, и мы обе сменили тактику и вцепились друг другу в горло. Главным, чего мы добились, было то, что подаренный Лондэном на день рождения медальон оказался сорван, и это привело меня в такую ярость, на какую я и не думала, что способна.
Я отшвырнула ее руку, навалилась на нее сверху и с силой врезала ей по лицу. Она обмякла, а я, тяжело дыша, поднялась, подхватила сумку и медальон и повернулась к Жлобсворту и остальным членам Совета безопасности, вышедшим в коридор посмотреть.
— Арестуйте ее, — тяжело дыша, велела я, утирая кровь с губы, — и хорошенько свяжите.
Жлобсворт поглядел на меня, потом на другую Четверг, затем жестом велел дэнверклонам сделать, как я просила.
Все еще оглушенная, она пришла в себя достаточно, чтобы крикнуть:
— Стойте, стойте! Она не настоящая Четверг! Это я!
Жлобсворт, Барксдейл и Бакстер дружно повернули головы ко мне, и даже дэнверклоны насторожились. В Совете жанров мое вето значило все, и если появилось хоть малейшее сомнение в том, кто из нас правильная Четверг, я должна была развеять его здесь и сейчас.
— Хотите докажу? Вот: интерактивный книжный проект сейчас останавливается.
У Жлобсворта вытянулось лицо.
— Останавливается? Но вы же были руками и ногами «за» меньше часа назад!
— Это была не я, — сказала я, обвиняюще указывая на встрепанную и побежденную Четверг, на которую в этот момент дэнверклоны надевали наручники. — Это была другая Четверг, из поганого ЧН-цикла, и она пыталась по причинам собственной мстительности испортить все, чего мне с таким трудом удалось достичь.
— Она лжет! — сказала другая Четверг, со скованными за спиной руками, по-прежнему нетвердо державшаяся на ногах после моего удара. — Это она эрзац-Четверг, а я настоящая!
— Хотите еще доказательств — сказала я. — Ладно. Я также подтверждаю свое вето на безумный план вторжения в Бульварный роман. Дипломатия — ключ ко всему. И я хочу, чтобы все агенты беллетриции были выпущены из своих книг и вернулись к работе.
— Но это же была ваша идея! — пробормотал Жлобсворт. Бедняга все еще пребывал в смятении. — Вы сказали, что в беллетриции завелся негодяй и вам нужно его выманить!
— Не я сказала, а она. Чтобы я не вернулась. А если нужны еще доказательства, вот вам решающий довод: мы не станем сводить ее к тексту. Она проведет следующие два года, созерцая свой пупок на страницах «Великого фиаско Сэмюэла Пеписа». Она умна и изобретательна, поэтому мы будем держать ее в изоляции, чтобы она снова не попыталась стать мной, а если она хотя бы попробует сбежать, то будет сведена к тексту.
Жлобсворту не требовались дальнейшие увещевания.
— Да будет так, — произнес он слегка напыщенно, и другую Четверг, продолжавшую вопить о своей неподдельности, уволокли.
Я глубоко вздохнула и села, чувствуя, как наливается синяк на шее и как болит колено. Я вытянула руку и потерла то место, которым стукнула ее.
— Ну, — начал Бакстер, — не могу сказать, что я рад, что вы передумали вторгаться в Бульварный роман, но меня гораздо больше радует, что вы та, кто принимает неверные решения, а не какая-то плохо написанная самозванка. Какого черта она добивалась?
— Как вы и сказали, она выскочка-генерат, хотевший стать настоящим. Поставьте-ка текстуальное сито строгой изоляции на «Великое фиаско Сэмюэла Пеписа», на вход и на выход: не хочу, чтобы осталась хотя бы призрачная возможность, что кто-то ее вызволит.
Жлобсворт кивнул одному из своих помощников, чтобы тот сделал, как я просила, и также — очень неохотно — велел остановить интерактивный проект и план вторжения в Бульварный роман.
— Но послушайте, — сказал полковник Барксдейл, слегка обескураженный тем, что не возглавит вторжение в Бульварный роман, — мы не можем просто закрыть глаза на Торопыгу Глушака и его дикарей.
— А мы и не будем закрывать на них глаза, — ответила я. — Когда мы используем все возможные дипломатические каналы, тогда рассмотрим другие способы держать их в узде. Я ничего не вычеркиваю.
Барксдейл уставился на меня, неубежденный.
— Поверьте мне, — сказала я. — Я Четверг Нонетот. Я знаю, что делаю.
Это его несколько утешило — мое имя стоило многого.
— Так, — сказала я, — я устала. Я отправляюсь домой. Мы все обсудим завтра, хорошо?
— Очень хорошо, — холодно произнес Жлобсворт. — Мы сможем пространно поговорить о падении рейтингов чтения и о том, что вы намерены с этим делать.
Я не ответила и вышла из дискуссионной палаты. Но вместо того, чтобы отправиться обратно в Суиндон, я решила пройтись по коридорам власти Совета жанров. Здесь, как всегда, было оживленно, дискуссионная палата работала полным ходом, и очень немногое — если вообще что-то — свидетельствовало о том, что мы больше не воюем и не переписываем классику. Я остановилась у большого видового окна, выходившего на другие башни. Я никогда не смотрела наружу сколь-нибудь долго, но теперь, когда время и Книгомирье служили мне, я уставилась наружу, размышляя о своих новых обязанностях и о том, как я стану их исполнять.
Двадцать минут спустя я все еще пребывала в нерешительности, когда Брэдшоу легонько постучал меня по плечу.
— Старушка!
Он напугал меня, и я быстро повернулась, бросила взгляд на его спутницу и тут же выхватила пистолет.
— Ну-ну! — торопливо сказал Брэдшоу. — Это Четверг-пять.
— Откуда вы знаете? — рявкнула я, держа ее на мушке, чуткая к любым уловкам с двойниками. — Откуда мы знаем, что это не Злая Четверг вернулась переодетая?
Брэдшоу был слегка шокирован моим предположением.
— Потому что она не отходила от меня с того момента, как мы видели тебя в последний раз, старушка.
— Вы уверены?
— Абсолютно! Вот, я докажу. — Он повернулся к Четверг-5.— Как зовут детей фон Траппов из «Звуков музыки»?
Не замешкавшись ни на секунду, Четверг-5 на одном дыхании перечислила:
— Курт, Фридрих, Луиза, Бригитта, Марта, Гретель и Лизель.
— Видишь?
— Вы правы, — сказала я, — только законченная тряпка вроде Четверг-пять может знать такое… или, по крайней мере, — торопливо добавила я, — так бы решила Злая Четверг.
Я щелкнула предохранителем и опустила оружие.
— Извините, у меня был трудный день, и нервы на пределе. Мне надо домой, принять долгую горячую ванну, а потом мартини.
Четверг-5 на секунду задумалась.
— Когда вы выпьете долгую горячую ванну, — заметила она, — мартини в вас уже не влезет.
— Чего?
— Неважно.
— Мы просто пришли поздравить тебя с отменой отмены вето, — сказал Брэдшоу. — «Гордость и предубеждение» идет ровно как должно, а без выдающих новые задания интерактивных книжных идиотов наши трудности кончились. Беннеты просили меня передать тебе наилучшие пожелания и сказать, чтобы ты как-нибудь заглянула на чашку чая.
— Как это мило с их стороны, — рассеянно ответила я, чувствуя легкий жар и скуку и мечтая, чтобы они ушли. — Если больше ничего…
— Да ничего, — ответил Брэдшоу, — но мы недоумеваем: почему ты заперла ее в «Великом фиаско Сэмюэла Пеписа»?
Я пожала плечами.
— Наказание, соответствующее преступлению. Вы что, оспариваете мое суждение?
— Разумеется, нет, старушка, — добродушно ответил Брэдшоу, переглянувшись с Четверг-5.
— Теперь понятно, почему я не могу попасть обратно, — испуганно прошептала Четверг-5.— Это насовсем? Я знаю, книга у меня нечитабельная, но это мой дом.
— Слушай, — сказала я, массируя голову, — это твоя проблема. С каких пор ты стала частью процесса принятия решений?
У Брэдшоу зазвонил мобильник. Он извинился и отошел поговорить.
— День был длинный, — негромко произнесла Четверг-5, глядя в окно на открывающийся вид. — Вы, наверное, устали. Хотите, сделаю вам травяного чаю?
— Нет, я не пью такую дрянь. Что ты там говорила про горячую ванну и мартини?
Ответить она не успела.
— Это из Главного текстораспределительного управления, — сказал вернувшийся Брэдшоу. — У нас крупные текстовые искажения в «Великом фиаско Сэмюэла Пеписа». Похоже, вся первая глава отделилась от остальной книги.
— Что?!
— Что я сказал. Хорошо, что никто ее нынче не читает. Мы проследили Четверг до двести восьмой страницы.
Я глубоко вздохнула и посмотрела на Брэдшоу и Четверг-5.
— Это незавершенное дело, — тихо сказала я. — Я собираюсь покончить с ней раз и навсегда.
Они не пытались спорить со мной. Мне следовало убить ее там и тогда в коридоре. О чем я только думала?!
— Книга запечатана в обе стороны, — сказал Брэдшоу. — Позвони мне, когда соберешься прыгать, и я скажу ГТУ, чтобы они открыли тебе портал. Как только ты очутишься внутри, мы его закроем и вы обе окажетесь в ловушке. У тебя мобильник с собой?
Я кивнула.
— Тогда позвони мне, когда закончишь. Используй второе имя миссис Брэдшоу, чтобы я знал, что это действительно ты. Удачи!
Я поблагодарила их, и они прошли немного по коридору, прежде чем испариться из глаз. Постаравшись успокоиться, я сказала себе, что встретиться лицом к лицу с Четверг вовсе не настолько страшно, но последствия моего возможного поражения будут действительно серьезны. Я еще раз глубоко вздохнула, вытерла потные ладони о штаны, позвонила Брэдшоу и прыгнула прямо на двести восьмую страницу «Великого фиаско Сэмюэла Пеписа».

Глава 37
Великое фиаско Сэмюэла Пеписа

Реальное приключение, получившее известность как «Великое фиаско Сэмюэла Пеписа», было моим первым настоящим временны м проживанием в документальной литературе и явилось, как следует из заголовка, одним из наиболее постыдных провалов. Я не знаю на самом деле почему, но все пошло не так. Я пыталась из лучших побуждений привнести долю оптимизма в книгу, в которой оказалась заперта между двумя невозможными ситуациями, а выглядело это как совершенно неуместное блеяние с кучей объятий и масляных эссенций.

Я приземлилась в Суиндоне. Или, по крайней мере, в ути-пусечной его версии «Фиаско», где было солнечно, небо голубело, а каждый сад казался раздражающим всплеском ярких основных цветов, от которых у меня болела голова. Дома были безупречные, машины чистые, и все безумно аккуратное и упорядоченное. Я вытащила пистолет, вынула обойму, проверила, заменила ее и сняла оружие с предохранителя. На сей раз ей не уйти. Я знала, что она безоружна, но почему-то это не наполняло меня особой уверенностью — в конце концов, она почти бесконечно изобретательна. Но дело в том, что я тоже. Когда я ее убью, то просто выпрыгну обратно и все станет правильно — навсегда. Я смогу снова запустить реалити-книжный проект, прежде чем читатели закончат первые три главы, потом отправлюсь На Ту Сторону и еще раз познаю прелесть Лондэна. Затем, уплатив скромную дань пустых слов дипломатии, смогу послать два легиона миссис Дэнверс в Бульварный роман. Я могла бы даже лично возглавить атаку. Это, как я обнаружила, главное преимущество в том, чтобы быть Четверг Нонетот: можно делать все, что тебе, черт подери, хочется, и никто не станет, не сможет и не посмеет тебе возразить. На данный момент мне осталось разобраться только с двумя проблемами: избавиться от настоящей Четверг Нонетот и попытаться вычислить второе имя миссис Брэдшоу — пароль для выхода. У меня не было зацепок: я ее даже никогда не видела.
Я стянула перчатку и посмотрела на руку, испещренную следами от ластиковой пули. Потерла саднящую кожу, затем перешла на тротуар и направилась к здешней версии дома Четверг. Он был таким же, как тот, что сгорал в первой главе моей книги, поэтому я знала дорогу. Но странное дело: улица была совершенно пуста. Ничто не шевелилось. Ни человека, ни кошки, ни белки — никого. Я остановилась у брошенной посреди улицы машины и заглянула в открытую пассажирскую дверь. Ключ торчал в зажигании. Кто бы ни населял эту книгу, они ушли — и поспешно.
Я продолжила неторопливый путь по улице. Этот напыщенный дурак Брэдшоу упоминал что-то про отделение первой главы от всей книги. Возможно, все второстепенные персонажи там. Но это не имело значения. Четверг находилась здесь, и ее-то мне и было надо. Я дошла до садовой калитки дома Лондэна-5 и медленно зашагала по дорожке мимо безупречно посаженных кустов и окон, таких чистых и сверкающих, что их почти не было видно. Выставив пистолет, я тихонько вошла в дом.
Представления Четверг-5 об обстановке дома отличались и от моих, и от присущих настоящей Четверг. Для начала, пол оказался покрыт тростником, а занавески были одиозно старомодные «завяжи-покрась». Также, к моему отвращению, я заметила развешанные по стенам тибетские мантры в рамках и свисающие с потолка «ловцы снов». Я подошла ближе к фотографиям на каминной полке и нашла Четверг-5 с Лондэном-5 в Гластонбери. Лица у них были раскрашены под цветы, они глупо улыбались, обнимая друг друга, а между ними сидела Пиквик-5. Тошнотворная пискля, честно говоря.
— Я бы сделала то же самое.
Я обернулась. Четверг прислонилась к косяку кухонной двери. Легкая мишень, но я не стала стрелять. Мне хотелось посмаковать момент.
— Что бы ты сделала то же самое?
— Тоже пощадила бы тебя. Признаю, твое воплощение меня было одним из лучших, какие мне доводилось видеть. Не уверена, что там вообще кто-нибудь что-нибудь заметил. Но не думаю, что тебе удалось бы держаться долго. Настоящая ты скоро всплыла бы на поверхность. Потому что, нравится тебе это или нет, ты недостаточно я, чтобы играть эту роль. Чтобы быть мной, нужно семнадцать лет беллетрицейского опыта, — опыта, позволяющего мне связываться с людьми, подобными тебе, и выходить победителем.
Ее самонадеянность меня рассмешила.
— Думаю, ты переоцениваешь собственные способности, потусторонница. Оружие у меня. Возможно, ты в чем-то и права, но я могу и буду тобой, дай только время. Все, что ты имеешь, все, чем ты являешься. Твоя работа, твоя семья, твой муж. Я могу отправиться обратно На Ту Сторону и начать с того места, где ты остановилась, — и, возможно, получить гораздо больше удовольствия от этого.
Я навела на нее пистолет и начала нажимать курок, но остановилась. Она, похоже, совсем не волновалась, и это меня встревожило.
— Слышишь? — спросила она.
— Что слышу?
Она приложила ладонь к уху.
— Это.
И теперь, после ее слов, я тоже что-то услышала. Негромкое бренчание, которое, казалось, передается по земле.
— Что это? — спросила я и поразилась, обнаружив, как надтреснуто и… испуганно прозвучал мой голос.
— Сама посмотри, — предложила она, указывая наружу.
Я утерла пот со лба и попятилась из дверей, по-прежнему твердо держа ее на мушке. Потом пробежала по садовой дорожке и выглянула на улицу. Дома в конце дороги утратили определение и были пожираемы клубящимся облаком песка.
— Что это за чертовщина? — рявкнула я.
— Ты бы знала, — тихо ответила она, — если бы посещала теорию в беллетриции, а не тратила время на стрельбище.
Я взглянула на почтовый ящик на углу улицы, и он у меня на глазах рассыпался на кусочки, потом собрался в облачко пыли и мусора и всосался в воронку высоко над нами. Я вытащила комментофон и в панике набрала номер Брэдшоу.
— Но ты не знаешь второго имени Мелани Брэдшоу, — заметила Четверг.
Я опустила телефон и беспомощно уставилась на нее. Это было подстроено. Четверг, должно быть, поговорила с Брэдшоу, и вместе они заманили меня сюда.
— Ее второе имя — Дженни, — пояснила она. — Я назвала в ее честь свою вторую дочь. Но это тебе не поможет. Я велела Брэдшоу не снимать ради меня текстуальное сито, ни с паролем, ни без. Как только ты окажешься в тексте, а генераты будут успешно эвакуированы, он должен будет начать… стирание всей книги.
— Как ты связалась с ним?
— Это он связался со мной, — ответила она. — Четверг-5 предположила, что ты можешь провернуть тот же трюк, что и она. Выбраться я не могла, но мы могли заманить сюда тебя.
Она взглянула на часы.
— А еще через десять минут эта книга и все, что в ней есть, включая тебя, перестанет существовать.
Я огляделась и, к своему ужасу, увидела, что стирание подобралось ближе, а я и не заметила. Оно было уже менее чем в десяти футах от меня — мы стояли на единственном оставшемся куске земли, грубом круге футов сто в поперечнике, на котором помещались только дом Лондэна и его соседи. Но и они не задержатся надолго, и прямо у меня на глазах крыши превращались в пыль и уносились вихрем, пожираемые стиранием. Монотонный гул нарастал, и мне пришлось повысить голос, чтобы быть услышанной:
— Но ведь и тебя тоже сотрет!
— Может, и нет. Это зависит от тебя.
Четверг поманила меня обратно в дом, когда садовая калитка превратилась в дым и была унесена в пылевое облако. Как только мы оказались в кухне, она повернулась ко мне.
— Это тебе не понадобится, — сказала она, указывая на мой пистолет.
Я неуклюже попыталась запихнуть его обратно в кобуру, и он со стуком упал на пол. Я не наклонилась за ним. В окно виднелся сад за домом. Навес и яблоня исчезли, и стирание медленно поедало газон. Потолок пошел пятнами, и у меня на глазах входная дверь обратилась в пыль и была унесена ветром.
— Дьявольщина, — произнесла я, когда до меня внезапно дошло.
Не то, что меня сейчас сотрет, — нет. Это было холодное и мрачное открытие, что я и отдаленно не так умна, как думала. Я столкнулась с противником, неизмеримо превосходящим меня, и пожинаю последствия собственного высокомерия. Вопрос в том, доставлю ли я ей удовольствие понять это? Но, если подумать, ей не хотелось и не требовалось такого удовольствия, и все внезапно показалось гораздо более мирным. Вместо этого я сказала.
— Я искренне польщена.
— Польщена? — переспросила она. — Чем же?
Потолок отбыл в вихре пыли, и стены начали оседать вместе с картинами, каминной полкой и мебелью, быстро рассыпающимися в мелкие обломки, засасываемые в смерч прямо над нами.
— Я польщена, — повторила я, — потому что ты готова стереть целую книгу и отдать собственную жизнь, чтобы избавиться от меня. Должно быть, я достойный противник.
Она почувствовала перемену в моем настроении и еле заметно улыбнулась.
— Ты почти победила меня, — сказала Четверг, — и еще можешь это сделать. Но если я выживу, — добавила она, — то это будет мой тебе подарок.
Стены почти исчезли, и тростниковый ковер начал рассыпаться у меня под ногами. Четверг открыла кухонную дверь, за которой обнаружился пролет бетонных ступеней, ведущих вниз. Она поманила меня за собой, и мы сбежали в большое подземное помещение в форме бочки, если смотреть изнутри. На большом постаменте торчали два электрода, между которыми время от времени проскакивала слабая искра. Шум ветра стал глухим, но я знала, что стирание доберется до нас — это только вопрос времени.
— Это камера смыслонакопителя, — объяснила Четверг. — Ты бы знала об этом, если бы слушала в классе.
— Как твое выживание может стать подарком для меня? — спросила я.
— Это легко объяснить, — ответила Четверг, снимая со стены часть покрытия и обнажая клепаный чугунный люк. — За ним есть только один способ спастись — пересечь пустоту Ничто.
Мне все стало ясно. Ничто не поддерживает текстовую жизнь, и меня мгновенно разорвет на буквы, если я попытаюсь сбежать через эту пустоту. Но Четверг не была текстом, она была из плоти и крови и должна была уцелеть.
— Мне самой отсюда не выбраться, — добавила она, — поэтому мне нужна твоя помощь.
Сначала я не поняла. Я нахмурилась, и тут меня осенило. Она не предлагала мне прощение, второй шанс или спасение — я была слишком жестока и извращенна для этого. Нет, она предлагала мне единственную вещь, которой я никогда не имела бы, не могла иметь, — она предлагала мне искупление. После всего, что я ей сделала, всего, что я собиралась сделать, она была готова рискнуть жизнью, чтобы даровать мне крохотный шанс искупить вину. И более того, она знала, что я его приму. Она была права. Мы походили друг на друга больше, чем я думала.
Крыша разлетелась на куски, стирание принялось рвать на части камеру накопителя.
— Что мне делать?
Она указала на парные запоры, расположенные в восьми футах друг от друга. Я взялась за ручку и на счет «три» потянула ее вниз. Люк распахнулся, открыв пустую черную бездну.
— Спасибо, — сказала Четверг.
Стирание неуклонно ползло через комнату. От всей книги теперь остался только диск меньше шести футов в диаметре, мы находились в середине клубящегося облака пыли и мусора, а вокруг нас ветер разносил оставшуюся ткань книги, сводя ее к неразличимой текстовой пыли.
— Как это будет? — спросила я, когда Четверг выглянула в чернильную темень.
— Я не могу тебе сказать, — ответила она. — Никто не знает, что происходит после стирания.
Я протянула ей руку для пожатия.
— Если ты когда-нибудь превратишь это в одно из своих приключений, — попросила я, — сделай меня, пожалуйста, хоть чуточку симпатичнее. Мне бы хотелось думать, что во мне есть крохотная доля твоей человечности.
Четверг пожала мою руку. Она оказалась теплее, чем я себе представляла.
— Прости, что спала с твоим мужем, — добавила я, чувствуя, как пол под ногами становится мягче. — И по-моему, это твое.
И я отдала ей медальон, который она потеряла в драке.

Как только Четверг-1–4 вернула мне медальон, я осознала, что она наконец кое-что поняла про меня и, по закону отражений, про себя. Она пропала и знала это, поэтому помощь мне в открывании люка и возвращение медальона могли быть только альтруизмом. Впервые она поступала таким образом, и это был ее последний поступок. Я по частям выбралась из люка в Ничто. От книги практически ничего не осталось — только слабое потрескивание искры, делавшееся все слабее и слабее. Я по-прежнему держала Четверг-1–4 за руку, когда увидела, как ее тело начало рассыпаться, словно разъедаемый ветром песчаник. Волосы ее развевались в потоках воздуха, но она выглядела умиротворенной. Она улыбнулась и сказала:
— Я только что поняла это.
— Что поняла?
— То, что Четверг-пять говорила про горячую ванну и мартини.
Лицо ее поплыло, и я почувствовала, как ее рука рассыпается в моей, словно хрустящий, пропеченный солнцем песок. От «Фиаско» почти ничего не осталось, и пора было уходить.
Она улыбнулась мне, и лицо ее рассыпалось в пыль, рука превратилась в песок у меня в ладони, искра треснула и погасла. Я отпустила руку и…

Текстовый мир, к которому я так привыкла, вернулся со странным вибрирующим ощущением. Я оказалась в очередной камере смыслонакопителя, практически неотличимой от первой, за исключением искры, которая трещала в двадцать раз ярче, по мере того как читатели продвигались со страницы на страницу. Я поднялась на ноги, закрыла и заперла люк и направилась по ступеням к выходу, по пути защелкнув на шее медальон.
Не могу сказать, что утрата Четверг-1–4 меня по-настоящему огорчила: останься она в живых, она почти наверняка убила бы меня и причинила бы несказанный вред. Но я не могла отделаться от чувства вины, что могла бы сделать для нее больше. В конце концов, строго говоря, она не виновата — ее такой написали. Я вздохнула. Она нашла в себе частичку меня, но я знала, что и во мне есть частичка ее.
Я осторожно открыла дверь накопительной и выглянула. Вокруг сгрудились фермерские постройки, сложенные из красного кирпича и до того обветшавшие, что казалось, будто не разваливаются они только благодаря мху между кирпичами и лишайнику на крышах. В кухонном окне я заметила Адама Лэмсбрета, он безрезультатно скреб у раковины веником. Я знаками спросила его через окно про телефон, и он указал мне на дровяной сарай на той стороне двора. Я перебежала двор и толкнула дверь.
В углу сидело что-то омерзительное и издавало странные чмокающие звуки себе под нос, но я не обратила на это внимания, разве что подумала, что Ада Дум была, в конце концов, права. Я нашла общественный комментофон, который мне и требовался, набрала номер Брэдшоу и нетерпеливо стала ждать, когда он ответит.
— Это я, — сказала я. — Ваш план сработал: она превратилась в пыль. Я в «Неуютной ферме», страница шестьдесят восемь. Можете прислать за мной такси? Разговор предстоит очень непростой.

Глава 38
Конец Времен

Никто так никогда и не узнал, ни кто были члены Звездной палаты, ни каковы были на самом деле их отношения с корпорацией «Голиаф». Но бросались в глаза некоторые капиталовложения международного концерна, столь удачные и благоразумные, столь дальновидные, что статистически они казались невозможными. Перебежчиков не нашлось, поэтому выяснить размеры хронупции не удалось — и не удастся.

Когда я добралась до дома, уже стемнело. Лондэн услышал, как я шурую ключом в замке, и встретил меня в прихожей, чтобы крепко обнять. Я приняла это с благодарностью и обняла его в ответ.
— Какие новости касательно книжного реалити-шоу?
— Отменили. Почтаар выступил по телевизору и по радио с объяснениями, что из-за технической ошибки проект был положен на полку и что от накопленной глупости вместо этого будут избавляться путем возобновления астрономически дорогого и сомнительно полезного «противокарного щита».
— А «Гордость и предубеждение»?
— Идет в точности как всегда. Но есть и приятный момент: все, кто купил книжку, чтобы посмотреть, как Беннеты нарядятся пчелами, продолжили читать, чтобы узнать, получат ли Лиззи и Джейн своих мужчин и плохо ли кончит Лидия. Естественно, все новые читатели в восторге от происходящего — настолько, что людям с фамилией Уикхэм пришлось скрываться.
— Как в старые времена, — улыбнулась я.
Страсть к книгам возвращалась. Меня посетила мысль, и я подошла к книжному шкафу, достала свой экземпляр «Великого фиаско Сэмюэла Пеписа» и пролистала страницы. Они были пусты, все до единой.
— Как Пятница и девочки? — спросила я, бросая книгу в мусорную корзину.
— Пятница гуляет, девочки уложены.
— А Пиквик?
— По-прежнему лысая и глуповатая. Значит… тебе удалось то, за чем ты уходила?
— Да, — тихо сказала я, — и, Лонд, я не могу больше тебе лгать. «Ковры Акме» только фасад.
— Я знаю, — мягко ответил он. — Ты ведь по-прежнему занимаешься всеми этими ТИПА-делами?
— Да. Но, Лонд, это тоже только прикрытие.
Он положил мне ладонь на щеку и заглянул в глаза.
— Я и про беллетрицию знаю, Чет.
Я нахмурилась. Этого я не ожидала.
— Знаешь? И давно?
— Узнал через три дня после того, как ты сказала, что бросила это дело.
Я вытаращилась на него.
— Так ты знал, что я лгала тебе все эти годы?
— Тыковка, — он взял меня за руку, — ты ведь меня любишь?
— Да, но…
Он приложил мне палец к губам.
— Погоди минутку. Я знаю, что любишь, и очень этим дорожу. Но если бы ты слишком заботилась о том, чтобы меня не огорчать, ты бы не делала того, что должна делать, а это важные вещи — не только для меня, но и для всех.
— Значит, ты не злишься, что я лгала тебе четырнадцать лет?
— Четверг, ты для меня все. Не только потому, что ты очаровательная, умная, смешная, что у тебя потрясающая фигура и сиськи, за которые не жалко умереть, но и потому что ты делаешь правильные вещи ради правого дела. Это то, что ты есть, и то, что ты делаешь. Даже если мой магнум опус никогда не опубликуют, я все равно умру спокойно с мыслью, что провел время на этой планете с пользой, обеспечивая поддержку, любовь и защиту тому, кто на самом деле «делает разницу».
— Ох, Ло-онд, — я уткнулась ему в плечо, — я сейчас разревусь!
И я снова его обняла, а он стал гладить меня по спине, приговаривая, что все хорошо. Так мы стояли какое-то время, пока меня внезапно не посетила мысль.
— Лонд, — медленно произнесла я, — а как много ты знаешь?
— Мистер и миссис Брэдшоу рассказывали мне очень многое, а Кол и Безотказэн часто звонили, чтобы держать меня в курсе.
— Продажные свиньи! — улыбнулась я. — Они все время подначивали меня проболтаться тебе!
— Мы все заботимся о тебе, Четверг.
Это было правдой от первого до последнего слова, но я не могла выкинуть из головы Четверг-1–4 и ее краткое пребывание в реальном мире.
— Как насчет… другого дела?
Лонд точно знал, о чем речь.
— Я понял, что это была написанная Четверг, только когда ты поднялась обратно наверх.
— Как?
— Потому что только тогда я заметил, что у нее не было на шее цепочки, которую я подарил тебе на день рождения.
— О.
Я потеребила медальон на шее. Мы молча постояли, обдумывая случившееся. Наконец я сказала:
— Но ведь она была ужасна в постели?
— Безнадежно.
И мы оба рассмеялись. Мы больше никогда об этом не упоминали.
— Слушай, — сказал Лондэн, — тебя кое-кто ждет в гостиной.
— Кто?
— Просто иди туда. Я заварю чай.
Я вошла в гостиную, где у камина спиной ко мне стоял высокий мужчина и разглядывал семейные фотографии в рамках на полке.
— Это мы на острове Скай, — сказала я негромко, — возле Старика из Сторра. Дженни на снимке нет, потому что она закапризничала и осталась в машине, а с краю торчит голова Пиквик.
— Я хорошо это помню, — сказал он, поворачиваясь ко мне.
Разумеется, это был Пятница. Не мой Пятница, а его старшая ипостась. Ему было около шестидесяти, и ему это шло. Волосы на висках начали седеть, а смешливые морщинки вокруг глаз напомнили мне Лондэна. Он был в бледно-голубой форме Хроностражи с вышитыми на плече пятью золотыми звездочками генерального директора. Не повседневная униформа — парадный мундир. Случай был особый.
— Привет, мам.
— Привет, Душистый Горошек. Значит, ты в итоге стал-таки генеральным директором!
Он пожал плечами и улыбнулся.
— И стал, и не стал. Я здесь, хотя этого не может быть. Это как все, что мы делали в прошлом, чтобы изменить настоящее: мы определенно были, но нас не могло быть. Во временно м бизнесе усваиваешь одно: взаимно противоположные состояния могут комфортно сосуществовать.
— Как «Лихорадка субботнего вечера» может одновременно быть великолепным фильмом и полным дерьмом?
— Типа того. Когда доходит до путешествий по потоку времени, парадокс всегда удобный компаньон — привыкаешь с ним жить.
Он взглянул на часы.
— Ты ведь уничтожила рецепт?
— Я его съела.
— Хорошо. Я как раз зашел сказать тебе, что, когда до Конца Времен осталось всего двадцать три минуты, а уравнения возвратного омлета так не нашли, Звездная палата пришла к выводу, что продолжение существования путешествий во времени ретроспективно неоправданно. В данный момент мы выключаем временны е двигатели. Все оперативники демобилизуются. Использовавшиеся для запетлевания помещения опустошаются, и для заключенных подбирают места в обычных тюрьмах.
— В конце концов она оказалась права, — тихо сказала я.
— Кто?
— Аорнида. Я действительно выпустила ее из петли.
— Мы делаем все возможное, чтобы за всеми заключенными с «особыми требованиями» следили как следует, мам.
— Надеюсь. Как насчет других изобретений, воплощенных с использованием ретродефицитной инженерии?
— Они останутся. Микрочипы и гравиметро будут изобретены, поэтому тут проблем нет, но новых ретродефицитных технологий не будет. Что более важно, Стандартная Историческая Линия останется такой, какой она будет на момент выключения двигателей.
— То есть история не скатается, будто ковер?
— Это возможно, но маловероятно.
— А «Голиаф» останется как есть?
— Боюсь, что да.
Он умолк на миг и вздохнул.
— Я столько всего мог бы сделать, должен бы сделать — сделать и не сделать. Я буду скучать по всему этому.
На мгновение он поднял на меня глаза. Это был мой сын — и не он. Это был он, каким он мог бы стать, но никогда не станет. Я все равно любила его, но это был единственный раз в жизни, когда я была рада сказать «прощай».
— Как насчет Настоящего?
— Оно восстановится… со временем. Старайся, чтобы люди читали, мам, это помогает усиливать и укреплять неопределимое Мгновение, которое и привязывает нас к Здесь и Сейчас. Борись за Долгое Настоящее. Это единственное, что нас спасет. Ладно, — добавил он решительно, целуя меня в щеку, — мне пора. Надо еще заполнить кое-какие документы, прежде чем я выключу последний двигатель.
— Что станет с тобой?
Он снова улыбнулся.
— С Пятницей Прошлым? Исчезну. И знаешь, меня это не беспокоит. Я понятия не имею, что принесет будущее Пятнице Настоящему, и за эту идею я с радостью умру.
Я почувствовала, как на глаза навернулись слезы, — глупо на самом деле. Это была только вероятность Пятницы, а не он сам.
— Не плачь, мам. Мы увидимся, когда я проснусь завтра утром и… знаешь, я буду ночевать дома.
Он еще раз меня обнял и тут же исчез. Я побрела на кухню и положила руку на спину Лондэну, наливавшему мне в чай молоко. Мы сидели за кухонным столом, пока, через невыразимые триллионы лет в будущем, время не остановилось. Ни стирания истории, ни отдаленного грома, ни «мы прерываем эту передачу» по радио — ничего. Технология ушла навсегда, и Хроностража вместе с ней. Строго говоря, ни того ни другого никогда не существовало. Но, как заметил на следующий день наш Пятница, они по-прежнему были здесь, отголоски из прошлого, проявлявшиеся как анахронизмы в древних текстах и неуместные несвоевременные артефакты. Самым знаменитым из них станет открытие окаменелого «фольксвагена-жука» 1956 года выпуска, сохранившегося в докембрийском скальном слое. В бардачке найдут останки завтрашней газеты со статьей об обнаружении машины — и очень полезную подсказку для победителя в 3.30 в Кэмптон-парке.
— Ну вот и все, — сказала я, когда мы прождали еще пять минут и обнаружили себя по-прежнему в состоянии приятно желанного существования. — Хроностража выключилась, и путешествия во времени теперь в том виде, в каком и должны быть: технически, логически и теоретически невозможны.
— Вот и хорошо, — отозвался Лондэн. — У меня всегда голова от этого болела. На самом деле я подумывал написать самоучитель для фантастов, собирающихся писать о путешествиях во времени. Он состоял бы из двух слов: «Не надо».
Я рассмеялась, и мы услышали, как во входной двери поворачивается ключ. Это оказался Пятница, и я отпрянула в шоке, когда он вошел в кухню. У него были короткие волосы, и одет он был в костюм с галстуком. Пока я стояла, разинув рот, он сказал:
— Добрый вечер, мама, добрый вечер, папа. Надеюсь, я не слишком опоздал к трапезе?
— О боже! — в ужасе вскричала я. — Тебя все-таки заменили!
Ни Лондэн, ни Пятница долго не продержались, и оба повалились на пол от хохота. Его вовсе не заменяли — он просто сходил подстригся.
— Очень смешно, — сказала я, сложив руки на груди и ни капельки не развеселившись. — В следующий раз вы мне станете рассказывать, что Дженни — просто навязчивая идея или еще что-нибудь.
— Так оно и есть, — сказал Лондэн, и тут настала моя очередь расхохотаться над смехотворностью этого предположения.
Они же не нашли в этом ни капельки смешного. Честно говоря, у некоторых людей нет чувства юмора.

Глава 39
Женщина по имени Четверг Нонетот

Сеть тективно-интрузивных правительственных агентств (ТИПА) фактически спровоцировала переключение на себя полицейских обязанностей в случаях, которые регулярные силы охраны правопорядка посчитали для себя чересчур странными или чересчур специфическими. В общей сложности в ТИПА-Сети насчитывалось тридцать отделов, начиная с самого прозаического отдела добрососедских разборок (ТИПА-30), продолжая отделами литературных детективов (ТИПА-27) и Преступлений в искусстве (ТИПА-24) и кончая всеми отделами выше (вернее, ниже) уровня ТИПА-20, отделами, любая информация о которых была строго засекречена, и чем они занимались, никто не знал. Но одно известно наверняка: отдельные оперативные агенты Сети слегка не в себе. Есть даже поговорка: «Хочешь служить в ТИПА — коси под чумного типа».

При одном взгляде на моего папочку часы останавливались. Я вовсе не хочу сказать, что он был страшно уродлив или что вы там могли подумать, просто именно это выражение используют в Хроностраже, когда говорят о тех, кто умеет тормозить время до практически пренебрежимо малого течения. Папа был полковником Хроностражи и о службе своей помалкивал в тряпочку. И так хорошо помалкивал, что мы даже и не знали, что он свернул на кривую дорожку, пока его однополчане из Хроностражи как-то раз с утра пораньше не вломились к нам домой с приказом «схватить и устранить», датированным открытой бесконечностью от абсолютного прошлого до абсолютного будущего. Они потребовали сказать им, куда и в когда он делся. Ха!.. Папочка остается вольным стрелком до сих пор. Благодаря его последующим визитам мы узнали, что свою организацию он рассматривает как «морально и исторически безнравственную» и ведет личную войну против бюрократов из Бюро поддержания особой стемпоральной темп… Табильности… Темпоральной… стемп… Особой…
— Почему мы все время здесь застреваем? — спросила я, прежде чем у Четверг-5 язык завязался узлом.
— Извините, — вздохнула она, — наверное, у меня биоритмы разладились.
— Помнишь, о чем мы говорили? — вскинула я бровь.
— …или, возможно, это просто трудная строчка. Вот: особой… темпоральной… стабильности. Получилось! — Она улыбнулась, гордая своим достижением, затем по лицу ее промелькнула тень неуверенности в себе. — Но за исключением этого я справляюсь?
— Прекрасно справляешься.
Мы стояли в первой главе «Дела Джен», точнее, в обновленной первой главе. Стирание Злой Четверг изрядно всполошило Главное текстораспределительное управление, особенно когда Алиса-ПОС-24330 заявила, что с удовольствием временно поработает в цикле, но вовсе не горит желанием играть эту роль все время — со всем этим сексом, стволами, руганью и прочим. Поговаривали о сдаче книг на лом, пока меня не осенило. По стирании «Великого фиаско Сэмюэла Пеписа» Четверг-5 осталась без дома, и ей надо было где-то жить. Она могла принять эту должность. Явно придется кое-что в книгах поменять — на самом деле очень многое, — но я не возражала, а только приветствовала это. Я подала заявление на целую кучу внутренних сюжетных поправок, и сенатор Жлобсворт, по-прежнему жаждавший реабилитироваться и сохранить место после заварухи с реалити-книгой, был только рад удовлетворять мои пожелания — пока я хотя бы пытаюсь сделать цикл коммерчески выгодным.
— Мы можем двигаться дальше? — спросил Джерри, первый помощник воображателя. — Если мы не доберемся до конца этой главы к обеду, то отстанем от расписания по сцене в Гэдсхилле завтра.
Я оставила их за этим занятием и отправилась на задворки кафе «Стэнфорд Брукс» в Лондоне — тщательно воссозданного по моим воспоминаниям места, где начинается новое «Дело Джен» вместо сгоревшего дома Лондэна, где на самом деле я не буду жить еще два года. Я наблюдала, как воображатели, персонажи и техники переводили повествование в литшифровальный текст, чтобы загрузить в машины в ГТУ и вскоре заменить существующую ЧН-серию. Возможно, размечталась я про себя, жизнь рано или поздно вернется в нормальную колею.

Прошел уже месяц с тех пор, как мы стерли «Фиаско Пеписа», и Бульварный роман, несмотря на всевозможные угрозы, был вынужден признать, что технология грязной бомбы по-прежнему находится на самых ранних стадиях разработки, так что феминисты и богословы испустили дружный вздох облегчения и вернулись к междоусобному спору по поводу мужецентризма религии.
В то же время мягкое удлинение Настоящего начинало давать плоды: Читометр исправно щелкал вверх по мере возобновления роста читательского интереса. Помешательство на телевизионных реалити-шоу По Ту Сторону, к счастью, сходило на нет: «Самаритянин отдает почку» смотрело так мало народу, что на второй неделе они впали в отчаяние и пригрозили застрелить в прямом эфире щеночка, если им не позвонит миллион человек. На них поступило два миллиона жалоб, и их закрыли. Неделю назад мы с Безотказэном навестили «Книгастику!» и обнаружили, что у них теперь целых два отдела книг, поскольку, как объяснила администратор, «возник неожиданный спрос».
Как часть общего процесса расформирования Хроностражи, папа был восстановлен из состояния квазинесуществования и появился у мамы с маленьким чемоданчиком и букетом цветов. Мы устроили ему грандиозную встречу, и я пригласила майора Оззорнейка; похоже, они с тетей Полли отлично поладили.
Среди прочего я съездила в Голиафополис, чтобы встретиться с Джеком Дэррмо и вернуть ему цепочку его жены с объяснением того, что произошло с ней на борту «Геспера». Он принял украшение и подробности ее смерти с каменным молчанием, поблагодарил меня и ушел. Джон Генри Голиаф не показывался, поэтому я не стала рассказывать им, что «Остин-ровер», насколько нам известно, по-прежнему дрейфует в трансжанровом пространстве где-то между Поэзией и Морскими приключениями. Не знаю, положило это конец Книжному проекту или нет, но ГТУ не собиралось рисковать: оно возвело в направлении Той Стороны батарею текстуальных сит и пометило любые потенциальные транскнижные проникновения как «первоочередные».

Я вышла из кафе туда, где меня ждал Изамбард Кингдом Бунюэль. Мы стояли в ангаре номер три, среди готовых к установке декораций к «Делу Джен». Бунюэль уже выстроил сносную копию Суиндона, включавшую мамин дом и офис литтективов, и как раз приступал к Торнфильд-холлу, дому Рочестера.
— Мы скарандашировали реальный Торнфильд, — объяснял он, показывая мне несколько рисунков для одобрения, — но отчасти недодумлеваем, как был покрашен твой «порше».
— Помните эшеровских «Рептилий»?
— Да.
— Такой же, только красно-сине-зеленый.
— А как насчет Прозопортала?
Я задумалась.
— Нечто вроде большой книги в кожаном переплете, покрытом кнопками, циферблатами и рубильниками.
Он сделал себе пометку.
— А возвращенная из небытия Пиквик?
— Примерно такого роста и не очень умная.
— Ты принесла какие-нибудь фотображения?
Я порылась в сумке, вытащила пачку снимков и пересмотрела их.
— Вот Пики еще в перьях. Изображение смазано, потому что она моргнула и грохнулась, но лучше, по-моему, нет. Это Лондэн, это Джоффи, а это опять Лондэн за секунду до того, как у него вспыхнули штаны — вот была умора! — а это Майкрофт и Полли. Вам ведь не нужны фотографии Пятницы, Вторник и Дженни?
— Только двухлетнего Пятницы для «Гамбита Минотавра».
— Вот, — я выбрала снимок из пачки, — это на его втором дне рождения.
Бунюэль в ужасе отшатнулся.
— Что это за отстрантительная липкодрянь у него на лице? Какая-то разновидность инопланетной рожемаски?
— Нет-нет, — поспешно сказала я, — это шоколадный торт. Он не владел благородным искусством пользования столовыми приборами до… ну, ему это еще предстоит, на самом деле.
— Могу я их временимствовать? — спросил Бунюэль. — Я покажу их в Стабуларасе, посмотрим, что они смогут сделать.
— Да на здоровье.
Подготовка к серийному производству книги шла уже около двух недель, и как только Бунюэль дособерет все для «Дела Джен», он сможет перейти к более сложному строительству для «Жесткого переплета».
— А из старой версии вы сможете что-нибудь использовать? — спросила я, мысля, как всегда, экономически.
— Безусловностно, — ответил он. — Ахерон Аид и все его громилы могут быть перенесены практически неизменными. Деламар, Гоббс, Феликс-семь и восемь, Мюллер — поменять пару-тройку реплик там и сям, и в жизни не отличишь.
— Вы правы, — медленно произнесла я, потому что в голове у меня начала оформляться странная мысль.
— Можем поснимать еще кое-какие мелкодетали, — добавил Бунюэль, — но в основном все будет новоотстроенное. Теплуважение, питаемое к тебе Советом жанров, отражается в щедром деньгинансировании.
— О чем вы говорили? — переспросила я. — Я отвлеклась.
— Я ротозвучал, что бюджет нового ЧН-цикла…
— Извините, — рассеянно перебила я, — я на минутку…
Я подошла туда, где ждал меня Колин в новехоньком авто. Под логотипом «Трансжанровых перевозок» было добавлено элегантным курсивом: «Приписано к Четверг Нонетот».  Обычно я такого не одобряла, но мне пообещали, что я всегда буду «первой в очереди», и я решила, что оно того стоит.
— Куда, мисс Нонетот? — спросил он, когда я села.
— Великая библиотека, шестой этаж.
— Легко.
Он тронулся с места, резко затормозил, едва не врезавшись в блестящий черный «форд», наорал на того водителя, затем шустро разогнался в сторону стены ангара, распахнувшейся перед нами черной бездной.
— Спасибо за «попрыгунчик», — сказал он, когда дыра закрылась за нами и мы медленно покатили мимо почти бесконечных рядов книг в Великой библиотеке. — Меня за это месяцами будут приглашать на обед. А вы мне, случайно, парафиновую лампу не достанете?
— Только если снова спасете мне жизнь.
Я заметила на полках выстроенные в алфавитном порядке книги и поняла, что мы приближаемся.
— Высадите меня возле следующего читального стола.
— В гости к Тому Джонсу?
— Нет.
— К Бриджит Джонс?
— Нет. Просто высадите меня где-нибудь… здесь.
Он остановился у книжного шкафа. Я вышла, велела не ждать меня и записать плату на мой счет, и он исчез.
Я стояла в Великой библиотеке перед исходными книгами про Четверг Нонетот, которые в данный момент поддерживала Алиса-ПОС-2433С), и пришла я сюда из-за одной сказанной Бунюэлем вещи. Мы с Колом так и не додумались, как Феликсу-8 удалось бежать, а поскольку его скелет был обнаружен в Савернейке, Кол предположил вполне справедливо, что это был не Феликс-8, а Феликс-9. Но Кол мог ошибаться. Что, если встреченный мною Феликс был написанным Феликсом-8? Это объяснило бы, как он выбрался из Стремнодряниума: просто просочился обратно в свою книгу.
Я глубоко вздохнула. Мне не хотелось и близко подходить к старой ЧН-серии, но это требовало дальнейшего расследования. Я взяла первый том и вчиталась.
Спустя несколько мгновений Великая библиотека растаяла, а я вместо этого оказалась на борту дирижабля, плывущего высоко над окрестностями Лондона. Но это был не один из мелких пятидесятиместных, снующих по небу в наши дни, а гостиничного класса гигант, предназначенный стильно и роскошно странствовать вокруг света в золотую эпоху воздухоплавания. Я находилась там, где раньше располагалась смотровая палуба, но многие плексигласовые окна были выбиты, и потрепанное судно бренчало и скрипело, расталкивая воздух своей неуклюжей тушей. В брюхе у чудовища гулял ледяной сквозняк, поэтому свист воздуха и нескончаемое хлопанье отставшей ткани служили постоянным шумовым аккомпанементом ритмичному гудению восьми двигателей. Куда ни глянь, всюду торчало алюминиевое кружево каркаса, а дверь слева от меня вела на подвесную веранду, где некогда пассажиры первого класса имели уникальную возможность наблюдать с высоты птичьего полета за процедурой причаливания и приземления. В реальном мире эти громадины давно были пущены в переплавку, функцию передающих станций для телевидения и радио взяли на себя беспилотные самолеты в верхних слоях атмосферы. Было нечто ностальгическое в том, чтобы увидеть такой дирижабль снова, даже в иллюзорной форме.
Я находилась за пределами основного действия — принцип «лучше мертвый, чем прочтенный» важен для меня так же, как и для любого другого. Повествование шло рядом, в главной столовой, где Четверг, она же Алиса-ПОС-24330, пыталась перехитрить Ахерона Аида. На самом деле все было, конечно же, не так: в действительности логово Ахерона размещалось в заброшенном отеле «Пендерин», в Мертире, в Социалистической Республике Уэльс. Это была художественная вольность, и притом весьма дерзкая.
За стеной поднялась пальба, крики, затем еще выстрелы. Я притаилась за дверью, и Феликс-8 выбежал из нее, удирая от Безотказэна и меня, после того как Ахерон прыгнул на страницы «Джен Эйр». Как только Феликс-8 оказался внутри, я выдохнула, поскольку он официально стал «вне сюжета». Я видела, как он улыбнулся про себя и поставил пистолет на предохранитель.
— Привет, Феликс-восемь.
Он обернулся и уставился на меня.
— Ну-ну, — произнес он, помолчав, — не соизволит ли реальная Четверг Нонетот встать?
— Брось оружие.
— Я на самом деле не жестокий, — сказал он, — это просто роль такая. Настоящий Феликс-восемь — вот за кем вам надо следить.
— Брось оружие, Феликс. Я не стану просить дважды.
Он стрельнул глазами по комнате, и я заметила, как пальцы его сжались на рукояти пистолета.
— Даже не думай об этом, — сказала я ему, наводя свое оружие в его сторону. — Он заряжен ластиковой пулей. Положи ствол на пол, причем очень медленно.
Феликс-8, полностью сознающий разрушительную силу ластиковой пули, осторожно положил оружие на пол, и я велела ему пинком отбросить его на другую сторону палубы.
— Как ты попал в реальный мир?
— Я не понимаю, о чем вы говорите.
— Пять недель назад ты побывал в реальном Суиндоне. Знаешь, что полагается за книгобежство?
Он промолчал.
— Я тебе напомню: стирание. А если ты читаешь газеты, то знаешь, что я и целую книгу сотру, если потребуется.
— Я никогда не покидал «Дела Джен», — ответил он. — Я всего лишь генерат класса В-три, старающийся как можно лучше делать свою работу в поганой книжонке.
— Ты лжешь.
— Это не поганая книжонка?
— Ты знаешь, о чем я. Руки вверх.
Я зашла ему за спину и, твердо прижав пистолет к его лопаткам, обыскала карманы. Учитывая страсть, питаемую обитателями Книгомирья к Той Стороне, я понимала, что не мог он побывать в Суиндоне и не прихватить парочку потусторонних сувениров на обмен или продажу. Так оно и оказалось. В одном кармане я обнаружила резинового цыпленка и электронные часы, а в другом — упаковку растворимой вермишели и батончик «Марс». Я швырнула их на пол перед ним.
— Тогда откуда у тебя это?
Он молчал, и я попятилась на несколько ярдов, прежде чем велеть ему медленно повернуться ко мне лицом.
— А теперь, — сказала я, — давай кое-что проясним. Ты слишком зауряден, чтобы замыслить подобное самому, значит, ты на кого-то работаешь. Кто он?
Феликс-8 не ответил. Дирижабль слегка качнулся, выправляя курс. Обитая алюминием дверь на внешнюю прогулочную галерею распахнулась и снова с грохотом захлопнулась. Смеркалось, и в двух милях под нами начали загораться крохотные оранжевые самоцветы — уличные огни.
— Ладно, — сказала я, — предлагаю сделку: ты рассказываешь мне, что знаешь, и я тебя отпускаю. Упрись рогом — и это билет в один конец до Текстового моря. Понятно?
— У меня всего восемнадцать слов и одна сцена, — сказал он наконец. — Одна вшивая сцена! Вы хоть представляете себе, что это такое?
— Такая тебе досталась роль, — сказала я ему. — Это твоя работа. Ты не можешь этого изменить. Повторяю: кто послал тебя На Ту Сторону убить меня?
Он бесстрастно посмотрел на меня.
— И я бы сделал это, если бы не ваш придурок-сталкер. Хотя мистер Джонсон тоже с этим пролетел, так что я в хорошей компании.
Вот это уже настораживало. Псевдоним «мистер Джонсон» взял себе Минотавр, а Феликс-8 назвал мое убийство «работой» — значит, дело организовано лучше, чем я думала.
— Кто заказал меня? И почему меня?
Феликс-8 улыбнулся.
— Вы себе льстите, мисс Нонетот. Вы не единственная, кто им нужен, вы не единственная, кого они получат. А теперь разрешите откланяться.
Он двинулся к наружной двери, хлопающей на ветру, открыл ее и шагнул на внешнюю палубу. Я метнулась вперед с криком «Стой!», но было поздно. Перекинув ногу, Феликс-8 аккуратно скользнул через парапет и кувырком полетел в темноту. Я подбежала к перилам и глянула вниз. Он уже был маленькой фигуркой, медленно летящей вниз, а дирижабль плыл себе дальше. Я испытала странное тошнотное чувство, когда он стал всего лишь крохотной точкой, а потом пропал из виду.
— Проклятье! — выкрикнула я и саданула ладонью по парапету.
Потом глубоко вздохнула, ушла с ледяного ветра внутрь, вынула мобильный комментофон и скоростным набором вызывала номер Чеширского Кота, принявшего командование Главным текстораспределительным управлением.12
— Чеш, это Четверг.13
— Я потеряла генерата класса В-три, Феликса-восемь, со страницы двести семьдесят восемь в «Деле Джен», ISBN–0–340–820470. Может понадобиться срочная замена.14
— Нет.15
— Черт, — пробормотала я. — Можешь выяснить, кто шнырял поблизости с текстуальными ситами, и снять его? Мне не улыбается торчать в холодном дирижабле дольше необходимого.16
Я сказала ему, что меня вполне устроит, если он перезвонит мне, когда сито снимут, и отключилась. Я поплотнее запахнула пиджак у шеи и потопала ногами, чтобы не замерзнуть. Прислонившись к алюминиевой ферме, я таращилась в розовато-лиловые сумерки, в которых уже начали проглядывать звезды. Феликс-8 треснулся о землю так, что его текст смешался с окружающим описанием. Когда мы его найдем, придется вырезать его из земли. В любом случае на разговоры он будет не способен.
Я начала думать о людях, которые могли хотеть меня убить, но бросила, досчитав до шестидесяти семи. Это было труднее, чем я предполагала. Но… как там сказал Феликс-8? Чтобы я не обольщалась? Не только меня? Чем больше я об этом думала, тем страннее оно казалось, пока вдруг, во вспышке понимания, я не осознала, что происходит. Шерлок Холмс, Темперанс Бреннан, бравый солдат Швейк и я… Убей нас — и убьешь не просто отдельный персонаж, а целые серии книг. Это казалось слишком эксцентричным, чтобы принять, но это должно было быть правдой. В Книгомирье бродит на свободе серийный убийца!
Я оглядела дирижабль, и сердце у меня упало. Меня уже дважды пытались прикончить, но кто сказал, что не попытаются снова? И вот она я, запертая в десяти тысячах футов над землей текстуальным ситом, которое никто не заказывал, болтающаяся под двадцатью миллионами кубофутов очень огнеопасного водорода. Я выхватила мобильник и торопливо набрала кота.17
— Не до расспросов, Чеш! Мне нужен парашют, и он нужен мне прямо сейчас.
Словно в ответ на это в задней части дирижабля полыхнула яркая вспышка, когда взорвался маленький заряд в одной из газовых ячеек. В несколько мгновений занялась соседняя ячейка, и я видела, как яркая искра улетела в сумерки. Дирижабль слегка качнулся и начал заваливаться на корму, теряя опору.
— Мне нужен парашют! — заорала я в мобильник, когда взорвалась третья газовая ячейка, испарив тканевое покрытие и выбросив снопы искр по обе стороны от корабля.
Хвостовой уклон увеличился со взрывом четвертой ячейки, за которой быстро последовали пятая и шестая, и я ухватилась за поручни, чтобы не упасть.
— Черт подери! — крикнула я в пространство. — Неужели так трудно доставить сюда парашют?!
Оболочку прорвал очередной взрыв, дирижабль снова задрожал, и с неприятным чувством легкости я почувствовала, что корабль начинает очень медленно падать. Когда я глянула вниз, чтобы определить, куда мы валимся и насколько быстро, передо мной явились двенадцать парашютов различных систем, цветов и года выпуска. Я схватила самый современный на вид, сунула ноги в ножные петли и быстро напялила его на спину, потому что корабль опять сотрясла серия взрывов. Я защелкнула спереди пряжку сбруи и, не останавливаясь, чтобы набрать воздуха, прянула через перила в холодный вечерний воздух. Возникло внезапное чувство стремительного ускорения, и я некоторое время кувыркалась, в итоге успокоившись на спине. Воздух проносился мимо, хлопая моей одеждой и дергая меня за волосы. Высоко надо мной дирижабль теперь представлял собой огненную хризантему, элегантно-разрушительное зрелище, и даже с такого расстояния я ощущала лицом жар. Корабль уменьшался, и я вынырнула из грез и поискала рычаг или кольцо, чтобы раскрыть парашют. Обнаружив искомое на груди, я дернула изо всех сил. Секунду ничего не происходило, и я начала думать, что парашют оказался бракованным, но тут раздался хлопок, и меня резко дернуло вверх. Не успела я даже выдохнуть с облегчением, как уже приземлилась, дважды подскочила и в итоге оказалась погребена под стропами и куполом, вздувшимся вокруг меня. Выбравшись оттуда, я сняла сбрую, вынула мобильник и, нажав скоростной набор Брэдшоу, помчалась со всех ног через пустую и неописанную землю. Пылающая громада дирижабля медленно и изящно падала в вечернем небе, обугленный скелет сраженного корабля выступал темным силуэтом на фоне оранжевого огненного шара, яростной пылающей массы, которая уже начала распространяться на ткань книги, поскольку облака и небо засветились зелеными переливами текста, готового спонтанно загореться.
— Это Четверг, — пропыхтела я, стараясь убраться подальше от дирижабля, прежде чем он рухнет на землю, — и, по-моему, у нас проблемы…

Благодарности

Моей дорогой Мэри Робертс спасибо за бесчисленные часы исследований, помощь и уход за ее писателем и партнером, пребывающим в муках творчества. Надеюсь, что в свое время смогу сделать для нее то же самое.

Молли Стерн и Кэролайн Мейз, лучшим редакторам в Галактике, я всегда благодарен за поддержку и руководство. Моя благодарность также легионам невоспетых героев и героинь из «Ходдер и Пингвин», которые неустанно поддерживали и продвигали меня и мою работу.

Моя глубокая благодарность Кэти Райкс за позволение доктору Темперанс Бреннан появиться в этой книге в качестве приглашенной звезды.

Огромное спасибо «Агате Кристи Лтд.» (компании «Хорион») за упоминание «Фокуса с зеркалами» © 1952 «АГАТА КРИСТИ ЛТД.» (компания «Хорион»), все права защищены.

Спасибо Джордану Ффорде, моему собственному сыну-подростку, прекрасному, прямому молодому человеку, не проявляющему ничего похожего на худшие формы Пятницыной лени и лишь отдаленно послужившему в некотором роде справочным материалом.

Биллу Мадрону и Дилану Меконису из Портленда, штат Орегон, я благодарен за их выдающиеся иллюстрации, выполненные в рекордный срок и с таким пониманием авторского восприятия, что просто дух захватывает.

Спасибо профессору Джону Сазерленду за серию «Литературные головоломки», которая продолжает завораживать и вдохновлять.

Чайная «Парагон» существует и столь же, если не более, великолепна, как на страницах этого романа. Находится она на главной улице Катумбы, в районе Голубых гор в Новом Южном Уэльсе, Австралия, и ни одно посещение этих краев не может считаться полным без визита туда. Кто знает, может, вы даже увидите гигантскую ежиху и тирана-повелителя всей известной Вселенной, попивающих чай за одним столиком и вполголоса обсуждающих синдром раздражительных гласных.

Особая благодарность обитателям Фирлистейн-Грин за их щедрое гостеприимство для моей второй половины.

Спасибо Джун Хэвершем за поддержку сверх зова литературы.

Роман написан в операционной системе КНИГА V8.3 и обработан при помощи вымыслопередатчика MkXXIV. Воображатель — Харли Фарли. Генераты предоставлены и обучены колледжем Святого Табулараса. Дыроляпы залатаны подмастерьями Гильдии латальщиков, а эхолокация и посткреативная граммаправка выполнены потусторонними специалистами из «Ходдер и Пингвин».

Проводимая императором Зарком политика «галактической зачистки» является его личной идеей, и ее включение в данную работу никоим образом не подразумевает молчаливого одобрения подобных затей автором или издателем.

Национальный Запас глупости сегодня достиг самого высокого уровня в истории. Граждане должны сплотиться, чтобы отразить эту угрозу, и ВЫ можете внести свою лепту. Обратитесь в местное отделение Центра глупости и поговорите с дежурным идиотом.

ДУМАЙ — И ГЛУПЕЙ

Выпущено Партией здравого смысла в интересах страны

Недовольны, что капиталистические свиньи в вашем прогнившем коррумпированном правительстве высасывают из вас все соки за самый мягкий чеддер?

Мечтаете о чистом воздухе, красивой песне, честном регби и лучших из известных человеку сырах?

Тогда Вам нужен сыродегустационный отпуск в Социалистической Республике Уэльс.  
Уэльс: дождь не  всегда. 

За подробностями обратитесь в местное турагентство.

ПОПАСТЬ В КЛАССИКУ
на борту «Остин-ровера»!

Бронте * Троллоп * Остин * Теккерей * Диккенс

«Голиаф» с гордостью представляет новейшую разработку в области передовых технологий туризма. Посетите все свои любимые книги в нашем комфортном и надежном транскнижном туристическом автобусе — и вы увидите классику такой, какой не видели никогда. Туры начинаются в марте 2003 года, и «Голиаф-тур, Инк» уже принимает заявки.

«Транскнижный тур Голиафа» является подразделением корпорации «Голиаф». Бланки отказов от претензий в случае смерти прилагаются. Теперь принимаются в качестве оплаты козы, соль и части тел пожилых родственников. «Голиаф». Первенство в перенасыщении рынка и корпоративной жадности на протяжении более чем шести десятилетий. «Голиаф». Что бы вам ни понадобилось — ever. www.goliathcorp.com

Комментарии

1

— Боже правый! Уже?

2

— Вот же незадача. Только что звонил Жлобсворт — он счастлив, что ты берешь Четверг, и сказал, что, если мы как следует постараемся, он обеспечит беллетриции дополнительное финансирование и свое особое внимание.

3

— Позарез, старушка. Окажи такую услугу старине Брэдди, а? Хотя бы до конца дня.

4

— ффффффггхухфафффффииииддддуузабРать. пассс1жжжжжвввв

5

— ббббборт45бОРТ45 %%%%%адовопламя!&gt;&gt;&gt;&gt;вонючиейййййййййй Бюрократы даже тут+тттт

6

— йййййййаслышшшшсссс-Есть тут кто? Вижу только пппппп бескрайний ЧЕРТОВ океан-ллллл

7

— Четверг! Великий Скотт, девочка! Где ты?

8

— А не лучше было бы через «Двадцать тысяч лье под водой» и потом налево в «Робинзоне Крузо»?

9

— Неважно. Можешь прямо сейчас подняться в Совет жанров?

10

— Удачи, старушка. Тебе она понадобится. Где ты сейчас?

11

— Ничегошеньки. Я под домашним арестом. Ты совершенно одна на сей раз, Четверг. Цвет Англии и все такое.

12

— Prego! Il Gatto del Cheshire?

13

— Извини, просто практикуюсь перед отпуском в Бриндизи. Что я могу для тебя сделать?

14

— Конечно. Скажи, ты заказывала текстуальное сито для блокирования «Дела Джен»?

15

— А оно там есть. Ячейки настроены на минимум, и время выставлено. В течение следующих двадцати минут из книги даже точка наружу не просочится.

16

— Нет проблема, потусторонняя амига. Хочешь, побуду с тобой?

17

— Prego! Il Gatto del Cheshire?